Потому он не только следил за подготовкой своего войска по части вооружения и припасов, но и заботился о чистоте веры собравшихся в паломничество. При лагере провансальской армии отирались более пяти тысяч монахов, кормившихся из котлов графского казначея. Каждый день в далекой Тулузе начинался с молитв, призывавших благодать Господню на головы отправившихся в поход. Нередки были общевойсковые молебны и благодарственные службы. Раймунд старался не только обеспечить войска материально, но и поддержать высокий моральный дух.

И когда прибывший греческий военачальник обвинил тулузца в том, что его воины призывают дьявола для решения богоугодных задач, реакция графа была молниеносной. Подозреваемые должны были смыть обвинения тут же… Или ответить за свои преступления.

…Костю и Улугбека ввели в гигантский шатер предводителя провансальского войска, когда большая часть армии уже отправилась ко сну. Солнце в мае встает рано, и битва могла начаться с первыми лучами, потому проснуться и подготовиться к ней следовало еще затемно. Тут каждый час отдыха был на счету. Это понимали и собравшиеся в шатре полководца люди. Но обвинения византийца были слишком серьезны.

По центру шатра возвышалось походное кресло графа, очертаниями и обивкой напоминавшее всем оставленный на далекой родине фамильный трон. Чуть позади стояли укрытые богатыми материями лавки для гостей. В середине оставалось место ответчикам.

Русичей привели на дознание. Не суд, не церковное расследование, а пока что только дознание.

Вопрос поставил гость Раймунда, высокий чернявый грек с уже наметившейся проседью в волосах. Холеное властное лицо византийца немного портили складки в уголках рта и толстые губы сластолюбца, но в целом представитель Империи выглядел очень солидно: богатый, шитый золотом плащ, обилие перстней с крупными каменьями, золотые обручья.

Сидевший в кресле хозяин шатра даже терялся на фоне всего этого блестящего великолепия. Граф и властелин Тулузы был сухощав, строен и даже немного аскетичен. Лицо его, изнуренное долгим весенним постом, было бледновато, нос заострился. Среднего роста, он выделялся среди остальных франков прежде всего глазами: уверенный, подавляющий собеседника взгляд из-под густых бровей был обжигающе прямым.

– Вы были те воины, которые в одиночку сражались против тысяч варваров? – сразу приступил к делу граф.

Оба русича поклонились. Отвечать стал Улугбек Карлович:

– Да, ваше высочество. Это были мы.

Гул одобрения пробежал по залу, на лицах придворных рыцарей и монахов выразились десятки чувств, но преобладающими были досада и восхищение.

– Это был храбрый поступок. – Раймунд участливо повел кистью, приглашая вошедших садиться на приготовленные для них табуреты. – Говорят, перед вами остался целый вал из тел сарацин, а ваши доспехи были изрублены на вас в клочья?

Костя удивился тому, как быстро события дня могут обрасти такими легендами. Отвечал опять Сомохов:

– Думаю, те, кто рассказывал вашему высочеству об этом, несколько преувеличили. – Он обернулся к стоявшему рядом фотографу и положил руку ему на плечо. – Это оруженосец рыцаря Тимо из Полоцка. Он сразил в бою девятерых и нескольких ранил. Второй оруженосец отправил в ад двенадцать мусульман. Все остальное – преувеличение.

Граф благосклонно кивнул головой и сказал:

– Это прекрасно, когда смелость в воине уживается с поистине христианским смирением и скромностью. Прекрасно.

Сбоку недовольно кашлянул грек. Раймунд поморщился и задал наконец вопрос, ради которого и вызвал в поздний час отличившихся воинов:

– Наш друг, представитель византийского кесаря Алексея, граф Михаил Анемад был среди тех храбрых воинов, которые спешили к вам на помощь. Он утверждает, что удержаться вам против стольких врагов помогли не выучка и доблесть, а призыв на помощь дьявола, о чем он понял по грому и запаху серы. Вы что-нибудь можете сказать по этому поводу?

Видно было, что для графа это уже был практически решенный вопрос и задает он его больше для проформы, по требованию влиятельного союзника, и не более.

Рыцари и придворные, стоящие рядом со своим сюзереном, сдержанно улыбались абсурдному заявлению византийца и терпеливо ожидали его опровержения. Как понял Костя, для того чтобы отвести от себя обвинения, русичам достаточно было просто заявить о своей непричастности к силам ада. Честное слово героев-паломников для графа стоило много дороже пустого утверждения схизматика-византийца.

Он уже открыл рот для саркастической тирады, как сбоку забубнил Сомохов.

Пока Улугбек Карлович говорил, выражения лиц людей, собравшихся в комнате, менялись. Сначала на них был написан восторг, потом – изумление и в конце – осуждение, ужас, гнев.