— Так, одно поселение прошли, — шепчет Виола, когда мы оглядываемся на оставшуюся за поворотом деревню. — И даже не узнали, как оно называется.

— А впереди полная неизвестность, — добавляю я.

— Будем просто идти и идти, пока не выйдем на Хейвен.

— А потом что?

Виола не отвечает.

— Уж больно мы на него надеемся, тебе не кажется? — говорю я.

— Там нам должны помочь, Тодд. Должны.

Секунду я молчу, а потом выдавливаю:

— Ладно, посмотрим.

Наступает новое утро. По дороге нам дважды попадаются нагруженные телеги — оба раза мы ныряем в кусты, Виола рукой зажимает Манчи пасть, а я пытаюсь как можно меньше думать о Прентисстауне.

Время идет, а вокруг почти ничего не меняется. Шепота армии больше не слышно — если он вапще был, — но лучше мы не будем узнавать, хорошо? Утро снова переходит в день, когда на вершине далекого холма мы снова видим поселение. Мы поднялись на небольшой холм, река осталась немного внизу, но с высоты видно, как широко она разливается впереди — похоже, нам предстоит пересечь очередную долину.

Виола направляет бинокль на деревню, потом передает мне. Деревня из десяти или пятнадцати зданий, и они тоже выглядят древними и ветхими, даже издалека.

— Не понимаю, — говорит Виола. — К этому времени во всех деревнях должны были наладить натуральное хозяйство. Ну и торговля есть, в конце-то концов! Почему здесь такая нищета?

— Смотрю, ты ничего не знаешь о жизни переселенцев, — говорю я, немного разозлившись.

Она поджимает губы:

— Нас этому в школе учили. Я с пяти лет зубрю, как правильно строить колонию.

— В жизни все по-другому.

— Да что ты? — переспрашивает Виола, насмешливо вскинув брови.

— Я же говорил! Мы тут еле выживаем, некогда нам всякими натурными хозяйствами голову забивать!

— Натуральными.

— Плевать!

Я снова пускаюсь в путь.

Виола топает следом.

— Когда корабль прилетит, мы вас всему обучим, — говорит она. — Вот увидишь.

— А мы, тупые фермеры, в благодарность за это расцелуем вас в мягкое место, так? — Мой Шум вовсю гудит от злости, и слова в нем звучат совсем другие.

— Вот именно! — Виола тоже повышает голос. — Смотрю, возвращение к средневековым методам вам очень помогло, а? Когда мы прибудем, вы узнаете, как правильно строить колонии!

— До тех пор еще семь месяцев, успеешь увидеть, как здесь живут!

— Тодд! — От лая Манчи мы оба подпрыгиваем на месте, а он вдруг бросается вперед по дороге.

— Манчи! — ору я ему вслед. — А ну вернись!

И тут мы оба слышим это.

Странно, в Шуме почти нет слов: он переваливается через вершину холма впереди нас и катится вниз единой волной — из легиона голосов, поющих одно и тоже.

Да-да.

Мы слышим пение.

— Что это? — спрашивает Виола, напуганная не меньше моего. — Это ведь не армия? Они же не могли нас опередить?

— Тодд! — лает Манчи с вершины небольшого холмика. — Коровы, Тодд! Большие, Тодд!

Виола разевает рот:

— Большие коровы?!

— Не спрашивай, — говорю я и бегу на холм.

Потомушто звук…

Как бы его описать?

Такой звук должны издавать звезды. Или луны. Но не горы. Слишком он зыбкий для гор. Как бутто одна планета поет другой: высоким натянутым голосом из тысяч голосов. Они начинают с разных нот и заканчивают другими разными нотами, но все свиваются в один сплошной канат звука — грусный и в то же время не грусный, быстрый и медленный, — и все они поют одно слово.

Только одно.

Наконец мы взбегаем на вершину холма. Перед нами расстилается широкая долина. Река обрушивается в нее водопадом, а потом пронзает насквозь, точно серебряная жилка скалу. И всю долину, от края до края, заполоняют переходящие через эту реку звери.

Звери, каких я в жизни не видал.

Они огромные, метра четыре высотой, и покрыты лохматой серебристой шерстью. С одной стороны у них толстый пушистый хвост, а с другой — изогнутые белые рога, торчащие прямо изо лба. Массивные плечи, длинные шеи до самой земли и странные толстые губы, которыми они прямо на ходу объедают кусты и пьют речную воду. Их тысячи, куда ни кинь взгляд — всюду они, и их Шум поет одно слово, вразнобой и на разные лады, но это слово связывает их в единое целое.