— Не всем, — уточняю я.

— Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.

Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да клатбищенские призраки.

— Однако войной дело не кончилось, — шепчет Виола.

— Нет, — говорит Бен. — Война была даже не половиной беды.

И я это знаю. Знаю, куда он клонит.

Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!

И одновременно хочу.

Я заглядываю в глаза Бена, в его Шум.

— Война не кончилась на спэках, — говорю я. — В Прентисстауне не кончилась.

Бен облизывает губы, и я чувствую неуверенность в его Шуме, и голод, и горечь предстоящей разлуки.

— Война — это чудовище, — говорит он чуть ли не про себя. — Война — это дьявол. Она зарождается и растет, растет, растет… — Бен смотрит прямо на меня. — И нормальные люди тоже превращаются в чудовищ.

— Они не выдержали тишины, — спокойно произносит Виола. — Им было невыносимо думать, что женщины знают о них все, а они о женщинах — ничего.

— Только некоторые, — говорит Бен. — Не все. Не я, не Киллиан… В Прентисстауне были и хорошие люди.

— Но тех, кто так думал, оказалось достаточно.

— Да, — кивает Бен.

Опять повисает тишина, и правда начинает выходить на поверхность.

Наконец-то. И навсегда.

Виола качает головой:

— Вы хотите сказать?.. Вы что, серьезно?..

И вот она, правда.

Вот из-за чего все началось.

Вот что росло в моей голове с тех самых пор, как я покинул болото, вот что я мельком видел в мыслях всех встречных мужчин, особенно в Шуме Мэтью Лайла, но и в остальных тоже, стоило им услышать слово «Прентисстаун».

Вот она.

Правда.

И я не хочу ее знать.

Но все равно говорю:

— Перебив спэков, мужчины Прентисстауна убили всех женщин.

Виола охает, хотя и сама уже догадалась, в чем дело.

— Не все мужчины в этом участвовали, — говорит Бен. — Но многие. Они поверили увещеваниям мэра Прентисса и проповедям Аарона, который утверждал, что все тайное скрывает в себе зло. Они убили женщин и мужчин, пытавшихся их защитить.

— Мою ма.

Бен только кивает.

К горлу подступает тошнота.

Мою маму убили люди, которых я видел каждый день.

Ноги подкашиваются, и я приседаю на ближайший надгробный камень.

Надо срочно подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу.

— Кто такая Джессика? — спрашиваю я, вспомнив Шум Мэтью Лайла. Теперь-то мне ясно, откуда в нем столько гнева, — и вместе с тем неясно ничего.

— Кое-кто начал догадываться, куда дует ветер, — отвечает Бен. — Джессика-Элизабет была нашим мэром. Она одной из первых поняла, что нас ждет.

Джессика-Элизабет. Нью-Элизабет.

— Некоторых девочек и мальчиков удалось спасти: с помощью Джессики они бежали из города через болото, — продолжает Бен. — А когда она хотела бежать сама, прихватив с собой женщин и тех мужчин, что не успели обезуметь, люди мэра нанесли удар.

— И настал конец, — говорю я, чувствуя, как немеет все тело. — Нью-Элизабет превратился в Прентисстаун.

— Твоя мама не хотела верить, — говорит Бен, печально улыбаясь своим воспоминаниям. — В ней было столько тепла и любви, столько надежды и веры в доброту людей… — Улыбка исчезает с его лица. — Потом стало поздно, а ты был еще слишком мал, чтобы бежать в одиночку через болото. Твоя мама отдала тебя нам на попечение, чтобы мы заботились о тебе, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Я поднимаю голову:

— Нормальная жизнь? В Прентисстауне?!

Бен смотрит мне в глаза, его Шум настолько пропитан скорбью, что непонятно, как он под такой тяжестью еще держится на ногах.

— Почему вы не сбежали? — спрашиваю я.

Он потирает лицо:

— Мы тоже до последнего не верили, на что способны люди мэра. По крайней мере, я не верил. Надо было поднимать ферму, и я думал, что весь этот шум — пустые слухи и паранойя — скоро утихнет и что твоя мама тоже немного спятила, раз верит в такую чушь. Я думал так до последнего. — Бен хмурится. — Я оказался дураком и слепцом по собственной воле. — Он отводит глаза.

Тут я вспоминаю, как он пытался утешить меня после убийства спэка.

«Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все».

— А потом стало поздно, — продолжает Бен. — Дело было сделано, и слухи о Прентисстауне понеслись по миру, как лесной пожар. Распространяли их те, кому удалось бежать. Всех мужчин Прентисстауна объявили преступниками. Бежать стало некуда.

Руки Виолы по-прежнему скрещены на груди.

— Почему же за вами никто не пришел? Почему Новый свет не вмешался?