Путник мог совершать длительные марши в горно-лесистой местности, в холод и жару, сытый и голодный. Он был хладнокровен и терпелив, чтобы в непосредственной близости от неприятеля пролежать многие часы в камышах, кустарнике и траве, нередко, в ледяной воде, на снегу или летом в тучах надоедливой мошкары, не изобличив при этом своего присутствия неосторожным движением.

Пластунов и свои, и японцы называли "волчий рот и лисий хвост", и они полностью оправдывали данное им меткое прозвище…

Таков был Путник - скиталец, который впервые за долгие годы, проведенные на войне, отправился в родные края…

Путник присел около Гнедка и осторожно извлек ногу коня из трещины. С первого взгляда было ясно, что конь дальше идти не сможет. У самого коленного сустава острый обломок кости прорвал тугие мышцы и желтые плотные сухожилия, и вылез наружу, окропив горячей конской кровью коричневато – серую глину пустыни.

Гнедко жалобно заржал, поднимая длинную гибкую шею, на которую была посажена умная породистая голова настоящего ахалтекинца. Повернув голову, конь поглядел прямо в глаза хозяина переполненными болью лиловыми глазами, а затем положил голову ему на плечо.

Путник обнял шею коня и, поглаживая ее ласково своими широкими шершавыми ладонями, заговорил:

– Что ж ты, Гнедко, мой любый, так неаккуратно, а? Как же тебя угораздило попасть в эту клятую трещину? Что ж теперь делать, братик мой, Гнедко, ведь не вылечить тебя здесь… А нам еще идти и идти…

Конь тяжело, с хрипом дышал, слушая хозяина, и вдруг Путник почувствовал, как по его щеке скатилось что-то влажное. Он поднял голову и увидел, как из глаза коня выкатилась новая слеза. Путник вскочил на ноги и закричал:

– Да что ж ты душу мне рвешь-то, а? Ты думаешь, мне тебя не жалко? Али, думаешь, я не помню, как ты мне жизнь спас под Мукденом? Дак что делать, ты скажи! Ну! Ведь сам же знаешь свою долю!

– А-а-а! Будь ты проклята, эта пустыня! – заорал Путник, охватив руками голову, нахлобучивая на глаза папаху. Некоторое время он стоял, раскачиваясь в бессильной кручине и цедя сквозь плотно стиснутые зубы протяжный стон….

Сорвав папаху, Путник швырнул ее оземь и, выхватив из кобуры револьвер, не целясь, выстрелил коню в голову….

Потом он долго ковырял старой саперской лопаткой крепкую, как камень глину пустыни, пока не вырыл для коня могилу. Солнце, тем временем, уже подошло к краю горизонта, окрасив пустыню в кроваво-алый цвет.

Зацепив уздечку Гнедка за стремя Орлика, стоявшего за могилой, Путник махнул ему рукой, и конь тихонько пошел прочь от могилы, подтягивая к ней собрата, пока тело Гнедка не рухнуло в яму, подняв облако ядовито-бурой пыли.

Забросав тело любимца глиной и, утрамбовав холм, Путник стал готовить ночлег, поскольку землю уже укрыла ночная темень.

Не разжигая огня и не ставя на треногу закопченный котелок, он нарушил свой же порядок – выпивать перед сном кружку крепкого китайского чая, который наутро делает воина свежим и бодрым. Путник расчехлил потертую, пробитую пулями и прожженную в нескольких местах бурку, завернулся в нее и забылся тяжелым, тревожным сном.

Наутро он, удрученный бессмысленной гибелью коня, тоже не стал пить чай, а только задал овса Орлику.