– Глупости, – сказал Питер. – У мамы и папы общая комната. Значит, остаемся только Кэт и я.

Его слова заглушил недовольный крик толпы. Плохая Кукла, балансируя на одной ноге, подняла костыль. Это был знак замолчать.

– Только вы двое, да? – сказала она и показала головой на толпу внизу.

Питер рассмеялся. Он не знал, что ответить.

Плохая Кукла подошла еще ближе. Питер уже мог дотянуться до нее рукой. И он чуял, что изо рта у нее пахнет шоколадом.

– Ты не думаешь, что пора еще кому-нибудь пожить в этой комнате?

– Смешно… – начал было Питер. – Вы всего лишь куклы.

Плохая Кукла пришла в неописуемую ярость.

– Ты видел, как мы живем? – завопила она. – Нас шестьдесят запихнули в угол комнаты. Ты проходил мимо нас тысячу раз и ни разу об этом не задумался. Тебе плевать, что нас навалили друг на дружку, как дрова. Ты не видишь, что у тебя под носом. Посмотри на нас! Ни повернуться, ни одной побыть, даже постели нет почти ни у кого. Теперь наша очередь пожить в той комнате. Что справедливо, то справедливо.

Снова громкий крик толпы и дружные выкрики: «Что справедливо, то справедливо! Что справедливо, то справедливо!» И куклы гурьбой полезли на кровать, они вставали друг дружке на плечи вместо лестницы. Через минуту вся орава стояла, пыхтя, перед Питером, а Плохая Кукла отошла назад, к дальнему краю кровати, махнула костылем и крикнула:

– Давайте.

Шестьдесят пар коротких ручек ухватились за левую ногу Питера.

– Раз-два, взяли! – пропела Плохая Кукла.

– Раз-два, взяли! – откликнулась вся орава.

И тут произошло что-то странное. Нога у Питера оторвалась. Напрочь оторвалась. Он посмотрел туда, где у него была нога, и вместо крови увидел что? Из оторванной штанины торчала пружинка.

Чудно, удивился он про себя. Ни за что бы не подумал…

Но долго думать и удивляться ему не пришлось: теперь куклы ухватились за его правую руку и стали тянуть и покрикивать: «Раз-два, раз-два…» – и рука тоже оторвалась, и из плеча тоже высунулась пружинка.

– Эй! – крикнул Питер. – Отдайте!

Но без толку. Руку и ногу куклы передавали над головами назад, туда, где стояла Плохая Кукла. Она взяла ногу и вставила себе. Нога вставилась тютелька в тютельку. Теперь она вставляла руку. Рука как будто была сделана специально для нее и вставилась прекрасно.

Странно, удивлялся Питер. Уверен, что и рука, и нога велики для нее.

И пока он так думал, куклы опять принялись за него. Они лезли к нему на грудь, выдергивали у него волосы, рвали одежду.

– Слезьте! – крикнул Питер. – Уй, больно.

Куклы со смехом выдрали у него почти все волосы. Только один длинный клок остался торчать на макушке.

Плохая Кукла бросила Питеру свой костыль и стала подпрыгивать, чтобы испытать свою новую ногу.

– Теперь моя очередь жить в той комнате, – сказала она. – А он пускай там устраивается.

Плохая Кукла показала рукой, которую Питер все еще считал своей, на книжную полку. Она ловко спрыгнула на пол, а ее стая опять подступила к Питеру, чтобы схватить его и отнести в новое жилище. Этим бы все и кончилось, но тут в комнату вошла Кэт. А теперь попробуйте вообразить зрелище, которое открылось ее глазам. Она поиграла с подругой, возвращается домой, входит в свою спальню, а тут ее брат лежит на свободной кровати, играет с ее куклами, со всеми ее куклами, он их двигает и говорит их голосами. На кровати нет только Плохой Куклы, она на ковре, лежит рядом.

Кэт могла бы рассердиться. Все-таки это против правил. Питер в ее комнате без разрешения и поснимал всех кукол с их мест. Кэт, однако, рассмеялась, увидев брата, а на нем шестьдесят кукол. Питер сразу встал, когда появилась Кэт. Он покраснел.

– Ой… это… извини, – пробормотал он и хотел бочком протиснуться мимо нее.

– Подожди минутку, – сказала Кэт. – Положи-ка их обратно. У них свои места, понимаешь?

Потом Кэт говорила ему, где какая кукла должна жить, а он расставлял и рассаживал их по местам – на зеркале, на комоде, на подоконниках, на кровати, в игрушечной коляске.

Продолжалось это целую вечность. Последней была водворена Плохая Кукла – на книжную полку; при этом он явственно расслышал, как она сказала:

– Однажды, дружок, эта комната станет моей.

– Залягай тебя комар, – прошептал ей в ответ Питер. – Пакостная пастилка.

– Что ты сказал? – спросила Кэт.

Но брат уже вышел из комнаты.

Проснувшись утром, Питер всегда лежал с закрытыми глазами, пока не ответит на два простых вопроса. Они всегда возникали у него в одном и том же порядке. Первый вопрос: кто я? А, да, Питер, десять с половиной лет. Потом, все еще с закрытыми глазами, второй вопрос: какой сегодня день недели? И ответ, неизбежный и недвижный, как гора. Вторник. Опять в школу. Тогда он прятал голову под одеяло, окунался в собственное тепло, растворялся в гостеприимной темноте. И почти мог притвориться, что не существует. Но знал, конечно, что заставит себя вылезти. Весь мир был согласен в том, что сегодня вторник. Сама Земля, мчась в холодном пространстве вокруг Солнца и вращаясь, привезла всех во вторник, и отменить это не мог ни Питер, ни родители его, ни правительство.