Впервые в голову закрадывается мысль о том, что лучше бы я не переходила границу. Но я тут же гоню ее прочь, загоняю вглубь, чтобы она больше никогда не возвращалась. Я уже перешла границу, и Алекс умер за это. Нет смысла оглядываться назад. Я не могу себе такое позволить.

— Ты готова посмотреть весь хоумстид? — спрашивает Сара.

Даже несложный процесс переодевания забрал у меня много сил, но я отчаянно хочу выйти из замкнутого пространства и сделать глоток свежего воздуха.

— Готова, покажи мне, — говорю я в ответ.

Мы проходим через кухню и поднимаемся по каменной лестнице, которая начинается в коридорчике за печкой. Сара взбегает по ступенькам и исчезает за крутым поворотом.

— Еще чуть-чуть! — кричит она мне.

Последний поворот винтовой лестницы, и ступеньки вдруг исчезают — я стою на мягкой земле, меня заливает яркий свет. От неожиданности я спотыкаюсь, чуть не падаю и на секунду слепну. Такое ощущение, будто оказалась во сне, я моргаю и пытаюсь сориентироваться в этом новом мире.

Сара стоит в нескольких фут ах от меня и, смеясь, поднимает руки над головой, словно купается в солнечном свете.

— Добро пожаловать в хоумстид, — говорит она и исполняет несколько па на траве.

Место, где я отлеживалась, находится под землей. Мне следовало бы догадаться — там нет окон, сыро, а лестница ведет наверх и резко обрывается. Здесь должен стоять дом, какое-нибудь строение, но вместо этого я вижу заросшую зеленой травой поляну с обугленными досками и большими обломками камней.

Я не готова ощущать кожей солнечное тепло, не готова вдыхать запах зелени и зарождающейся жизни. Вокруг поляны высоченные деревья, листья по краю прихватила желтизна, как будто их тихонько подпаливают, а земля словно одеяло из лоскутов тени и света. На секунду во мне просыпается какое-то старое глубокое чувство, я готова упасть на землю и заплакать или поднять руки к небу и кружиться на траве. После стольких дней под землей я хочу впитать в себя все, что меня окружает, — весь этот свет и воздух.

— Здесь была церковь, — объясняет Сара и показывает мне за спину, на потрескавшиеся камни и почерневшие от огня бревна, — Но подвал после бомбежки остался. В Дикой местности полно таких подземных укрытий, бомбы до них не добрались. Ты еще увидишь.

— Церковь? — переспрашиваю я.

Странно, В Портленде наши церкви построены из металла и стекла, у них белые оштукатуренные стены. Это места обеззараживания, в них с помощью микроскопов и центрифуг прославляется и демонстрируется чудо жизни, божественная наука.

— Старая церковь, — говорит Сара. — Здесь таких много. В западной стороне Рочестера даже осталась одна целая. Я тебе когда-нибудь покажу, если хочешь, — Потом она хватает меня за край футболки и тащит за собой, — Идем. Тут есть еще что посмотреть.

В Дикой местности я была один-единственный раз вместе с Алексом. Он перевел меня через границу, чтобы показать место, которое считал своим домом. То поселение, как и это, было на большой поляне, там тоже когда-то жили люди. Но здесь гораздо просторнее, повсюду полуразрушенные каменные арки и стены, а в одном месте — цементная лестница спиралью поднимается на несколько ступенек вверх и обрывается в пустоте. На последней ступеньке птицы свили себе гнезда.

Мы медленно идем по поляне, сырая трава местами доходит до колена. Мне тяжело дышать. Это мир руин, царство абсурда. Двери ведут в никуда; на пятачке бледно-зеленой травы стоит ржавый грузовик без колес, а сквозь его кузов прорастает дерево; повсюду куски оплавленного, искореженного металла.

Сара идет рядом, теперь, когда мы оказались на поверхности, она чуть не подпрыгивает от радостного возбуждения и с легкостью лавирует между блестящими кусками железа и острыми камнями в траве. А мне продвижение дается нелегко, я вынуждена постоянно смотреть под ноги.

— Когда-то здесь был город, — сообщает Сара, — А это, наверное, была главная улица. Тут еще очень много молодых деревьев, а вот от домов почти ничего не осталось. Так можно узнать, где был дом. Дерево, ясное дело, горит лучше, — Сара переходит на шепот и округляет глаза. — Знаешь, это ведь не бомбы все так разрушили. Это все пожары, которые начались после бомбежек.

У меня получается кивнуть головой в ответ.

Сара показывает на еще одну большую поляну прямоугольной формы:

— А здесь была школа.

Голые деревья по периметру поляны посерели от пепла и похожи на худые, скрюченные, как веретено, призраки.

— Здесь были разбросаны железные шкафчики с открытыми дверцами. В некоторых еще оставалась одежда и всякие там мелочи.

На секунду у Сары становится такое лицо, будто она в чем-то виновата. И тут я понимаю, что одежда в той комнате, штаны и футболка, которые сейчас на мне, не появились из ниоткуда, все эти вещи были найдены в разбомбленных поселениях.

— Подожди секунду, — прошу я.