Опубликованные документы произвели в военной среде эффект разорвавшейся бомбы. Основная часть генералитета немедленно начала обвинять меня в некомпетентности, волюнтаризме, заявлять, что исполнение требований, заявленных в данных документах, возможно «в достаточном объеме» только в том случае, если военный бюджет будет увеличен не менее чем в два раза. Короче, шум стоял огромный. И только поддержка Витте помогла мне удержаться в своем кресле, после того как государя забросали пачками петиций как от отдельных заслуженных военачальников, так и от целых собраний ветеранов и групп офицеров, призывавших российского императора «спасти армию» путем избавления ее от некомпетентного руководства.

А затем разразилась настоящая буря. Потому что я заявил, что, ежели мы не можем в рамках существующего военного бюджета привести армию в должное состояние, значит, армия будет сокращена до той численности, для каковой этого военного бюджета хватит. Ибо хорошо обученный, оснащенный и подготовленный солдат на поле боя способен заменить двоих, а то и троих слабо подготовленных. А эти трое слабо подготовленных, между прочим, обходятся казне куда дороже, чем один хорошо подготовленный, даже если на его подготовку расходуется больше средств. Вот тут-то в войсках и в обществе поднялся такой ор, что я едва не оглох. Подобных обвинений во всех смертных грехах я еще не слышал. Причем обвиняли меня в едином порыве как генералы, так и «прогрессивная» общественность, сливаясь, так сказать, в экстазе.

Чуть погодя к этим воплям присоединили свой голос и союзники. Французы прислали делегацию поинтересоваться, что происходит и не собирается ли Россия под маркой военной реформы резко соскочить «с крючка» и выскользнуть из подготовленной ей роли основного «мальчика для битья» для набирающей силы Германии. Потерянные Францией Эльзас и Лотарингия пеплом Клааса стучали в галльское сердце, [13] но французы были достаточно умны, чтобы понять: шанс вырвать эти провинции из рук набравшей силу Германии у них появится только в случае, если основные силы немцев будут очень сильно заняты где-то еще, далеко от германо-французского фронта. И лучшим кандидатом на это «где-то еще» являлась именно Россия. А тут возникли слухи, что она собирается сокращать свою армию. Непорядок…

Меня вызвали в Зимний, где я вместе с племянником заверил союзников, что ничего непоправимого не происходит. Наоборот, после всех сокращений и реорганизаций русская армия непременно станет сильнее и боеспособнее, что позволит ей с честью исполнить свой союзнический долг. Французы отбыли домой, слегка успокоенные, но все равно продолжавшие немного нервничать. Так что к следующим шагам по осуществлению военной реформы я приступил только осенью.

После разработки и опубликования вызвавших такую бурю документов комиссия по организации Генерального штаба была разбита на три конкурирующие между собой группы офицеров, которым поставили сходные задачи по скорейшему внедрению в войсках, так сказать, буквы и, что более важно, духа этих документов.

Я по собственной службе знал, как много вполне себе разумного и необходимого из того, что провозглашается приказами и наставлениями, безнадежно тонет в том, что зовется «сложившейся практикой». Именно ее нам всем и предстояло сломать. Но делать это везде и сразу — значит загубить дело и не добиться никаких успехов. Поэтому прежде всего каждой из групп была поручена организация трех «пробных офицерских частей» в Туркестанском, Сибирском и Уральском военных округах. Подальше, так сказать, от посторонних глаз…

— Ну-кось, пособи!

Панас с охотой ухватился за заводную ручку и с душой крутанул ее. Грузовик чихнул раз, другой, третий, а затем выплюнул целую струю вонючего черного дыма и зарокотал мотором.

Митяй разогнулся и, ухватив на крыле скомканную тряпицу, принялся вытирать испачканные руки, параллельно оттопырив ухо и прислушиваясь к работе мотора. Тот время от времени чихал и кашлял, но не глох, спустя пару мгновений восстанавливая свой ровный рокот. По мере прогрева приступы чихания и кашля случались все реже и реже. А когда Митяй, отбросив тряпицу, взобрался в кабину и надавил на газ, мотор радостно взревел, набирая обороты, и после этого зарокотал совсем уж ровно.

— Где бензин покупаешь? — спросил Митяй у Панаса, спрыгнув на землю.

— Ну, дык, ето… — Панас смущенно почесал затылок, — люди привозят.

— У татар небось? — прищурился Митяй.

— У них, — тяжело вздохнув, признался Панас.

— Во-от! — Митяй воздел вверх палец. — Оттуда-то все твои беды. У них топливо дюже грязное и разбодяженное. От такого мотор быстро портится, и после ему дорогой ремонт нужен. Так что ты всю свою экономию, которую получил, покупая топливо непонятно у кого, тут же в ремонт и ухнешь. Да еще и своих деньжат приплатишь. Техника — она вежества требует и правильного с нею обращения.

— Так это что, ничего и поделать нельзя? — охнул Панас. — Ты уж, сосед, расстарайся. А уж я не обижу.

Митяй задумчиво покачал головой:

— Ну не знаю… Я тебе нового масла залил, пущай мотор промоет как следует. Вот только не уверен, что этого достаточно будет. Да и это масло, как часов десять проработает, опять менять придется. Слишком грязное будет. А бензин покупай только «Великокняжеский», вот в таких канистрах. — С этими словами Митяй поднял стоявшую у левого переднего колеса десятилитровую жестяную канистру с выдавленной на боку короной и монограммой «ВК». — Тогда и машина тебе спасибо скажет, и тратиться на ремонт куда меньше станешь.