Митавша даже вздрогнул. Его одежда была не так бела, как у других, в его облике еще оставалось что-то простое, мужицкое, он то и дело теребил бородку и шмыгал курносым носом почти как растерявшийся простачок. Но под взглядом Никлота он взял себя в руки и, встав перед девушкой, стал внимательно вглядываться в ее лицо, в его голубых, немного навыкате глазах появилась некая глубина, рыжеватые брови напряженно задвигались.

— Она родом из древлян. Вон и онучи подвязала по-нашему, и шарф, сползший ей на плечи, выткан из пуха местных коз. И прошла она не так долго — по одежке да по ее виду видать.

— Ты наблюдателен, Митавша, — заметил Никлот, — однако не выпустил еще из себя ведовской силы. Но не робей, мы все тут свои, никто не упрекнет тебя, если увидишь не то. Поправим.

Лицо Митавши стало еще более отстраненным и замкнутым, на лбу под рыжеватыми кольцами волос выступила испарина, напряглись надбровные дуги.

— Она совершила злодейство, — наконец произнес он. — От нее веет кровью, но она не несет в себе раскаяния. Она довольна тем, что пролила кровь. И…

Он хотел еще что-то сказать, но ноги его стали подкашиваться, он заморгал и отступил, тяжело дыша.

— В этой деве огромная сила, — почти выдохнул он. — Но она напугана. И измучена. А вот зла я в ней не вижу.

— Зато я вижу зло, — подался вперед Маланич. — Зло будто темнеет в ней. Так мы видим темноту зерна в поставленном против солнца плоде. И это так же ясно…

Он резко умолк, когда Никлот взмахнул рукой, словно белая птица крылом.

— Все мы знаем твою силу, Маланич, — молвил он, не глянув на черноглазого волхва. — Но разве пришла твоя пора говорить?

У нас у всех есть сила, и все должны разглядеть эту девушку и принять единственно верное решение, как поступить с ней и с ее даром. Мы можем использовать этот дар как на пользу, так и во вред. Потому что недаром боги привели ее именно к нам, да еще и в эту священную ночь.

Он говорил негромко, ровно, почти без интонации, и никто не уличил бы его в пренебрежении к Маланичу однако тот затаил дыхание, силясь сдержать резкий ответ. И быстро глянул туда, где сидел оставленный Никлотом юноша. Но тот сидел неподвижно, опустив голову, так что его длинные русые волосы упали на лицо, скрывая глаза.

Это как будто успокоило Маланича, он отошел, наблюдая со стороны, как остальные волхвы подходят к застывшей незнакомой девушке, как высказывают свои предположения. Один сказал, что чувствует в ней только страх, другой уловил исходящее от нее сильное изумление. Однако все как один заметили в ней отголосок недавнего убийства, причем убийства без железа и отравы, без приложения силы рук — не людского убийства, и это было странно. Ибо все угадывали в ней именно человека. И это тем более непонятно, что сам Никлот сразу дал ей определение — ведьма. А как она может быть ведьмой, если все в ней человеческое — и испуг, и усталость, и плещущие за застывшей внешней оболочкой по-людски теплые соки.

Неожиданно сидевший до этого поодаль юноша подал голос:

— Она слышит нас. Стала слышать. И очень напугана. Тотчас Никлот повторил свой первый жест, вновь насылая на девушку заклятие застывания, но теперь даже на его невозмутимом лице появилось что-то вроде удивления.

— Такого мне еще не приходилось встречать…

Он умолк, уйдя в свои мысли, застыл, глядя на неподвижное лицо незнакомки, а волхвы вокруг стали негромко переговариваться: ведь никогда раньше не бывало такого, чтобы попавший под силу заклятия Никлота мог сам избавиться от него.

Один из кудесников даже повернулся к юноше.

— Ты уверен, что не ошибся, Малк?

Теперь и Никлот чуть повернулся к юному Малку. Тот отвел от глаз длинные волосы, посмотрел на девушку и наконец проговорил:

— Сейчас она вновь застыла, но еще миг назад я хорошо различил ее мысли. Она слышала, что о ней говорят, и испугалась, поняв, что вы знаете об убийстве. К тому же… Она вся проникнута убеждением в том, что от волхвов ей следует ожидать только кары.

— Не знавал ли кто из вас ее раньше? — спросил Никлот. — Ведь если она древлянка, то кто-то мог бывать в ее селище, мог приметить эту черноглазую.

Волхвы только переглянулись. Увы, когда ты посвящаешь себя ведовству и чародейству, то многое в мире людей становится уже не интересным, мелкие людские заботы и чувства для тебя умирают, и если волхвы и знаются с селянами, то чтобы узнать их просьбы и пожелания, возможность исполнить их, но мало кто из кудесников-волхвов приглядывается к самим смертным. На это существуют простые, младшие волхвы, исполняющие обряды, но не имеющие ни сил, ни знания, то есть те, сто не постиг верховной мудрости, в ком от рождения не тлеет дар, по которому волхвы отбирают избранного и уводят в чащи на выучку. Однако простых волхвов не допускают к священному огню, потому среди собравшихся и не было младших служителей, которые могли бы узнать пришлую.

Никлот слегка вздохнул.

— Что ж, пусть она сама все нам поведает.

Он поднял руку и провел светлой, не знавшей мозолей ладонью перед лицом девушки. Она опустила ресницы, слабо вздохнула, приходя в себя. И тут же стала испуганно озираться. Лицо Никлота ничего не выразило, хотя и он был поражен, как быстро сошло его заклятие с незнакомки. Обычно человеку требовалось некоторое время, чтобы вновь начать все понимать, словно он отходил от глубокого сна или дурманящего похмелья. Эта же девушка вмиг все поняла, сообразила, где она и кто вокруг нее. А через минуту уже осела на колени, стала заламывать руки, просить прощения, зарыдала. Нет, со стороны она не была похожа на могущественную чародейку, выглядела просто напуганной девкой. И тем не менее Никлот знал, что она не просто человек. У обычных баб, будь они даже наделены ведовской силой, иной отсвет, иной запах. И если смертные могут распознать среди ведьм ту, что наделена нечеловеческими отметинами — у них больше пальцев на руках или на ногах, есть хвост или нечто необычное во взгляде, — то испуганно озирающаяся сейчас незнакомка смотрелась просто перепуганной девушкой.