— Э-э, не знаешь, как это называется, дурень? — рассмеялась она.

— Да нет, после. Ты гладила меня по лбу, и я уснул.

— Сама не ведаю, — призналась Энни. — В последние месяцы эти штуки просто распирают меня изнутри. Потеха да и только, правда? Тебе понравилось?

— Понравилось? Если б я мог попасть в это место и остаться там навсегда, я был бы счастлив, как король посреди своей сокровищницы.

— Хм-м… Вряд ли.

— Правда-правда, я был бы страшно счастлив.

— Да нет, я просто сомневаюсь, что сумею перенести туда кого-нибудь. Пожалуй, однажды у меня и получится. А пока я могу только показать… — Энни выглядела уставшей и серьезной как никогда. За ее спиной в щелях дощатых бортов повозки мелькали серые камни и придорожная трава.

Бимер склонился надо мной и выпучил глаза.

— Эта покажет кому угодно, — ухмыльнулся он. — Ты ей, она тебе, а если хорошо попросишь, еще и потрется об тебя своим добром.

— Болван! — расхохоталась Энни и пихнула Бимера в плечо. — Мы совсем не про то говорили!

— A-а, ну тогда другое дело, — успокоился он и сел на свое место.

Отец возился с огнем. Возился долго, потом вдруг резко встал.

— Принесу еще дров.

«И чего злится? — недоумевала Лига. — Или чем-то озабочен? Странный он какой-то».

Яркий свет снежного дня хлынул в дом, выстуживая воздух. Отец хлопнул дверью, и внутри опять стало тепло и уютно — уютно оттого, что он ушел. Оставшись одна, Лига сделала глубокий вдох и медленно, осторожно выдохнула. Лишь в такие короткие мгновения она могла побыть наедине с собой.

Уже на следующем вздохе она поперхнулась. Открыла глаза. Ядовитый серый дым извивистыми клубами валил из печи. Ну и смрад! Что за гадость попала в огонь?

Кашель оказался таким нестерпимым, что Лиге пришлось отложить в сторону циновку, которую она плела. Все ее тело сотрясалось в жутком приступе. А потом низ живота пронзила боль, острая, как если бы его проткнули иглой, обжигающая внутренности. Боль опоясала Лигу, скрючила пополам, не давая вздохнуть и откашляться. Перед глазами заплясали искры, но не от огня — в густом дыму его совсем не было видно. Да что же это такое?!

Боль отступила так же внезапно, как и началась. Позволила Лиге подняться, пошатываясь, добрести до двери и распахнуть ее. В животе было горячо, словно в нем плескалась лава — жидкая, пугающая, готовая вот-вот снова вскипеть.

Отец уже шел назад от поленницы с охапкой дров в руках. Его лицо исказила злобная гримаса:

— Ты что тут делаешь? — Изо рта вылетали белые облачка пара. — Я не разрешал тебе выходить. Марш в дом!

— Я не могу там дышать… — Холодный воздух попал в горло Лиге, и она опять закашлялась.

— Тогда не дыши! Закрой дверь! Весь дым уже выпустила, все тепло! — Отец бросил дрова на снег.

— Может, труба обвалилась?

Лига хотела отойти подальше и взглянуть на крышу, но отец, перепрыгнув через груду дров, накинулся на нее. От неожиданности она растерялась, да и горячая лава внутри не давала сопротивляться. Низкая соломенная крыша, обвешанная острыми сосульками, вдруг устремилась Лиге навстречу, мелькнул кусок тяжелого неба, дверь с грохотом захлопнулась. Лига лежала на полу. После яркого блеска снежных сугробов глаза с трудом привыкали к темноте. В горнице клубился чад. Снаружи отец что-то сердито орал — Лига не могла разобрать слов — и по одному швырял поленья к двери.

Лига закрыла нос и рот локтем, но было поздно, она уже наглоталась дыма. Он добрался до самых дальних клеточек ее тела, скрючил свои призрачные темные пальцы, цепкие и костлявые, и принялся выворачивать внутренности Лиги наизнанку.

Время растягивалось и сжималось. Она сама словно бы растягивалась и сжималась. Боль придавила Лигу к полу, боль и еще стук бросаемых к порогу поленьев. Па глухо ругался на улице. Кажется, он не переставал ругаться ни на минуту.

Началось это давно, Лиге тогда не исполнилось и тринадцати. Отец бранил ее и ворчал без конца; Лиге просто-напросто приходилось терпеть, когда недовольство отца поднималось черной волной и опять уходило вглубь, словно огромная рыба или гигантская водяная змея. Живот Лиги снова скрутило, и на какое-то мгновение исчезло все, кроме обжигающих спазмов. Дым разъедал глаза и рвал горло.

Затем боль ожила, переросла в желание вырваться наружу. Собравшись с силами, Лига подползла к двери, ткнулась в нее плечом, слабо ударила кулаками. Па все еще там или ушел, посадил ее под замок?

— Если не выпустишь меня, я нагажу прямо на пол!

Снаружи что-то происходило, слышались глухие удары, стук падающих деревяшек — теперь в некотором отдалении от дома. Узкий луч света прорезал пелену чада. Лига рванулась вперед, спотыкаясь о сваленные в кучу поленья, мимо Па, мимо его перекошенного лица.

Однако она опоздала: морозный чистый воздух не стал спасением; в животе у нее что-то оборвалось. Если она побежит, то внутренности вывалятся на снег. По ногам уже течет… Нужно плотно сжать бедра, чтобы удержать это, и в то же время не останавливаться, спешить — туда, туда, к лесу, на обычное место, где положено справлять нужду.

Лига не добралась до опушки. Рухнула на колени в снег. И так велико было потрясение от того, что она только что лишилась части самой себя, своего объятого пламенем естества, что Лига почувствовала себя выпотрошенной. Она совсем не ощущала своего тела ниже пояса, под юбкой. Хотя нет, постойте: вот крепкие бедра; ноги тоже на месте, одна и другая, синие от холода ступни. Лига осторожно попыталась подняться с закоченевших коленок; сгорбив спину, села на корточки. Перед ней мрачно высились черные деревья, снег блестел так ярко, что слепил глаза. К горлу подступила тошнота. Лига начала давиться, но изо рта вытекла лишь тягучая струйка слюны. От прокатившегося по телу спазма, однако, ее чрево извергло еще что-то.