— Ударился обо что-то.

— О подушку, что ли?

— Почему о подушку?! О кровать, например.

— А шею кто мне оцарапал?

— Да ты сам ее себе оцарапал. Вон у тебя ногти какие.

— Хорошо. А с Курочкиной как быть?

Здесь Макс вынужден был согласиться:

— Да, с Курочкиной неврубон. Ты действительно видел ее в нашем классе?

— Как тебя сейчас. И на уроках, и на переменах… Слушай, Горох, — Самокатов понизил голос, — а вдруг у меня и вправду крыша едет?

— Это легко проверяется. Есть специальные тесты.

Генка поморщился.

— Что мне — в психбольницу идти?

— Не обязательно. Я могу тебя проверить.

— Ты?!

— Ну да. У меня же отец психиатр… Вот закрой глаза.

— Зачем?

— Да не бойся, закрывай. Я тебе точно скажу, рехнулся ты или нет.

Самокатов закрыл глаза.

— А теперь дотронься указательным пальцем до кончика носа.

Самокатов дотронулся.

— Зашибись! — сделал вывод Горохов. — Ты в полном порядке.

— Да уж, в порядке, — вздохнул Генка, но на душе у него стало чуточку спокойнее.

— Ты просто заучился, Самокат, — сказал другу Макс. — Видеокамера — это, конечно, круто, — Горохов был в курсе Генкиных дел. — Но и за нее особо корячиться не стоит.

— Да я особо и не корячусь.

— Не заливай. Кто на каждом уроке первым лезет отвечать?

Генка промолчал. А Макс продолжал:

— У нас же сейчас самые клевые годы. Нам надо не учебники зубрить, а отрываться. А когда вырастем — начнется скучная взрослая жизнь… — Горохов скорчил кислую гримасу.

— Да, взрослая жизнь — это гадость, — тоже скривился Самокатов.

— Вот и давай сегодня махнем на дискотеку, — предложил Макс. — Классных девчонок подцепим…

— Я уже одну подцепил, — буркнул Генка. — А она меня — бац! — и под товарняк.

— Ты, главное, думай об этом поменьше.

Но Самокатов не мог не думать.

— Нет, все же странно…

— Да что странно-то?!

— Ну понимаешь, эти сны — будто и не сны.

— Фу-у, — отдувался Горохов, — ты меня уже заколебал своими снами. Ну ладно, давай посмотрим фактам в лицо.

— Давай.

— Значит, в первом сне ты превратился в какую-то Курочкину…

— Ага. А во втором сне она меня на рельсы толкнула. А утром появилась шишка. — Генка непроизвольно пощупал свой затылок.

Макс задумался. Прошла минута.

— Эй, Горох, ты что, уснул? — толкнул друга Самокатов.

— Подожди, я размышляю, — солидно ответил Макс.

Поразмышляв, он сказал:

— Знаешь, Самокат, я думаю, это были не сны.

— А что тогда — глюки?

— И не глюки.

— А что же?

— Шуточки твоего подсознания, — выдал Макс.

— Чего-чего?

— Того самого. Ты хоть знаешь, что такое подсознание?

— Ну, так, смутно.

— А я точно знаю. Мне папаша объяснял. У человека мозг на девяносто процентов не работает. Мы мыслим одной коркой… — Горохов для наглядности постучал себя по лбу. — А что заложено в подкорке — неизвестно.

— А при чем тут подсознание?

— Ну ты тормоз, Самокат. Подкорка и есть подсознание.

— А-а… — протянул Генка. — Ну и что?

— А то, что у тебя все из подсознания идет. И Курочкина, и Фарфоровская… Ты на этой станции раньше-то бывал?

— А разве такая станция существует?

— Существует. Я мимо нее сто раз проезжал, когда с родичами на дачу ездил.

Самокатов присвистнул.

— Ни фига себе! Выходит, во сне я узнал про станцию, которая есть на самом деле?

— Да не во сне, — поправил друга Горохов. — Ты скорее всего знал о ней, но забыл. Вернее, не забыл, а она у тебя из сознания перешла в подсознание. Так же, как и Рита Курочкина.

— Ты хочешь сказать, что и Курочкина существует на самом деле?

— Ну да! И ты с ней раньше был знаком.

— Когда раньше? В детском саду?

— Может, в яслях.

Генка усмехнулся.

— Ты еще скажи — в роддоме.

— Вполне возможно, — ответил Макс. — И воспоминания о ней ушли в твое подсознание. А сейчас стали проявляться в форме кошмарных снов.

Самокатов покачал головой.

— Ну ты и отмочил, Горох. Сознание… подсознание… Что-то больно круто. Не знал я раньше никакой Курочкиной. И про Фарфоровскую тоже никогда не слыхал.