Я согласно киваю. Духовный рост не всегда идет рука об руку со здравым смыслом.

– И еще, – продолжает Яо. – Маяковский входил в школьную программу, и все прекрасно знают, чем окончился этот менаж-а-труа. Поэт застрелился в тридцать семь лет.

С Москвой у нас разница во времени пять часов. У жителей столицы заканчивается обеденный перерыв, а мы уже садимся ужинать. Иркутск по-своему хорош, но атмосфера за нашим столом заметно напряженнее, чем в вагоне. Возможно потому, что мы привыкли к своему тесному мирку, сделались братством странников, неуклонно идущих к намеченной цели, и любая остановка кажется нам отклонением от этого пути.

После моей выходки на вечеринке у Хиляль заметно испортилось настроение. Издатель яростно спорит с кем-то по телефону, и Яо объясняет мне, что речь идет о проблемах с дистрибуцией. Троица приглашенных читателей застенчиво помалкивает.

Мы заказываем напитки. Один из читателей предупреждает, что здесь принято мешать сибирскую водку с монгольской, и за невоздержанность придется заплатить жестоким похмельем. Как бы то ни было, нам всем нужно выпить, чтобы разрядить атмосферу. Мы пьем стопку за стопкой и еще до того, как принесли закуски, заказываем вторую бутылку. Читатель, предупреждавший нас о местной водке, не хочет быть единственным трезвым за столом и под наши аплодисменты опустошает три стопки разом. Все оживляются, и только Хиляль, выпившая не меньше других, сохраняет мрачный вид.

– Этот город – жуткое место, – говорит читатель, призывавший нас к воздержанию. От выпитого глаза его наливаются кровью. – Посмотрите на улицу.

Деревянные дома с резными фасадами – зрелище по нынешним временам и вправду редкое. Похоже на музей под открытым небом.

– Я говорю не о домах, а об улице.

Да, качество мостовой оставляет желать лучшего, а в воздухе порой чувствуется запах канализации.

– Эту часть города контролирует мафия, – заявляет читатель. – Они скупают землю, чтобы построить очередной уродливый офисный центр. А чтобы жители не артачились и продавали свои дома за бесценок, мафия не дает улучшать жизнь в районе. Этому городу четыреста лет, раньше сюда приезжали купцы из Китая, здесь добывали алмазы, золото и выделывали кожу, а теперь мафия прибрала все к рукам, и даже правительство ничего не может поделать...

Мафия – слово интернациональное. Издатель по-прежнему орет на кого-то по телефону, редакторша жалуется на скудное меню, Хиляль делает вид, будто она вообще на другой планете, и только мы с Яо замечаем, что компания за соседним столиком с интересом прислушивается к нашему разговору.

Паранойя, чистой воды паранойя.

Читатель продолжает пить и клясть судьбу. Двое других дружно ему поддакивают. Ругают правительство, дороги, аэропорт. Любой из нас и не такое может порассказать о своем родном городе, с той лишь разницей, что все сказанное не будет подкрепляться словом «мафия». Чтобы переменить тему и заодно порадовать Яо, я завожу разговор о местных шаманах. Однако молодые люди тут же начинают говорить о «мафии шаманов» и «туристической мафии». Появляется третья бутылка сибирско-монгольской водки, и русские начинают говорить по-английски о политике, то ли чтобы я их понимал, то ли чтобы не поняли люди за соседними столиками. Издатель наконец убирает мобильный и присоединяется к дискуссии, редакторша вставляет реплики, Хиляль по-прежнему молча осушает стопку за стопкой. Только Яо, оставаясь трезвым и отстраненным, старается скрыть свою тревогу. Что до меня, то после третьей стопки я решаю больше не пить.

Тем временем паранойя грозит обернуться реальными неприятностями. Один из тех, что сидят за соседним столиком, встает и подходит к нам.

Незнакомец не произносит ни слова. Он молча смотрит на наших молодых читателей, и оживленная беседа затихает. Такого никто не ожидал. Мой издатель, слегка выбитый из колеи водкой и проблемами с дистрибуцией, о чем-то спрашивает по-русски.

– Нет, я ему не отец, – отвечает незнакомец, – но по-моему, этот юноша слишком молод, чтобы столько пить и рассуждать о делах, в которых ничего не смыслит.

Говорит он на безупречном английском, и произношение выдает в нем человека, учившегося в одной из самых дорогих английских школ. Голос его звучит спокойно и размеренно, в нем не слышится ни волнения, ни агрессии.

Только дураки бросаются угрозами, а другие дураки дают себя запугать. И в то же время когда кто-либо говорит таким тоном, этот тон сам по себе означает опасность, поскольку существительные, прилагательные и глаголы при необходимости могут перейти из вербальной стадии в стадию действия.

– Полагаю, вы выбрали не тот ресторан, – говорит незнакомец. – Еда здесь ужасная, а обслуживание и того хуже. Почему бы вам не поесть в другом месте? Я оплачу ваш счет.

Еда действительно не слишком хороша, выпивка вполне соответствует тому, о чем нас предупреждали, да и обслуживание не впечатляет. Впрочем, люди за соседним столиком едва ли беспокоятся о нашем здоровье и самочувствии: нас попросту выпроваживают.

– Пошли отсюда, – говорит молодой человек.

И прежде чем кто-то из нас успевает ему ответить, все трое исчезают. Незнакомец вполне удовлетворен и возвращается за свой столик. Напряжение понемногу спадает.

– А мне еда нравится, и уходить я не собираюсь.

Яо произносит это одновременно спокойным и угрожающим тоном; на первый взгляд, его вмешательство кажется бессмысленным: конфликт как будто исчерпан, у людей за соседним столиком были претензии только к моим читателям. Мы вполне могли бы мирно закончить трапезу. Незнакомец оборачивается и возвращается к нам. Один из его товарищей достает мобильный телефон и выходит на улицу. В зале воцаряется тишина.

Яо и незнакомец смотрят друг другу в глаза.