Таким образом, мы совершили полный круг и вернулись к дарвиновской концепции, с которой начали наши рассуждения. То, что начинается как прямое действие нервной системы, постепенно становится действием вспомогательным и сопутствующим. То, что начинается как физический аспект эмоции, незаметно превращается в намек на всю вызывающую аффект ситуацию или в ее ярлык. Телесная реакция располагает возможностями примитивного телесного языка – при мигрени это набор внутренних действий, вегетативных состояний, аналогичных непроизвольным гримасам и машинальным двигательным жестам [54] . Многое из того, что Фрейд говорил о символизме сновидений, можно приложить к примитивному физическому символизму мигрени. Фрейд считает символику сновидений архаичной и универсальной, не приобретенной, а врожденной, представляющей собой регрессивное использование «древнего, но давно оставленного способа выражения» [55] . Точно так же, и, может быть, с еще большим основанием, можно рассматривать мигрень и многие другие психосоматические синдромы в их символической ипостаси, как возвращение к древнему и универсальному способу выражения – первобытному языку тела, – который имплицитно содержится в структуре и функциональной организации нервной системы. Этот способ выражения может, по потребности, быть использован в любой нужный момент [56] .

Мы неоднократно подчеркивали бесчисленные вариации, переходы и превращения форм мигрени, и решающее значение имеет тот факт, что все эти варианты являются «взаимозаменяемыми», могут служить эквивалентами друг друга. Говерс особо подчеркивал этот пункт, но не предложил никакого объяснения, сказав лишь: «…Мы можем только предположить какую-то таинственную связь, но связного объяснения у нас нет». Мы тоже не можем сказать ничего определенного о факторах, отвечающих за выбор одного из множества доступных вариантов, выбор одной формы протекания приступа, характерного для данного больного в данное время. Мы считаем возможным существование каких-то физиологических идиосинкразий, предпочтительных путей и механизмов, которые могут предрасполагать каждого конкретного больного к той или иной форме мигренозных приступов, мы можем подозревать, что эти факторы особенно сильны в определенных редких случаях стереотипной мигрени, например, при гемиплегических приступах или при мигренозной невралгии. Но во многих других случаях эти физиологические факторы не выступают на первый план, действуют слабо или не во всех случаях, и поэтому клиническая картина раз от раза претерпевает глубокие изменения. Поэтому мы имеем все основания полагать, что эти физиологические факторы играют вспомогательную роль по отношению к психогенным детерминантам и что именно эти последние модифицируют все остальные факторы, от которых в конце концов зависит, какую из бесчисленных форм примет конкретная мигренозная реакция. Можно предположить, что «таинственная связь», о которой говорит Говерс, является на самом деле символической связью, использованием различных типов мигрени, как синонимов по отношению друг к другу.

В этой и предыдущих главах мы попытались изложить стратегические функции мигрени. Мы пришли к выводу, что в формировании клинической картины мигрени принимают участие иерархически организованные причинные факторы – от наиболее общей рефлекторной реактивности и различного рода физиологических идиосинкразий до наиболее специфических конверсионных механизмов конкретного больного. Мы постулировали, что если основа мигрени зиждется на универсальных приспособительных реакциях, то ее окончательная структура может быть построена (и так действительно происходит) различно у разных больных в соответствии с их индивидуальными потребностями и символикой.

Таким образом, мы в принципе можем ответить на поставленный в главе 6 вопрос о том, является ли мигрень врожденным или приобретенным заболеванием: она является одновременно и врожденной, и приобретенной болезнью. В своих фиксированных родовых признаках она является врожденной, а в своей изменчивости и специфике – приобретенной. Аналогично можно сказать, что врожденной является универсальная «глубинная грамматика» всех языков (Чомский), в то время как каждый конкретный язык – это продукт обучения.

Ходьба – это самый элементарный спинномозговой рефлекс, но он приобретает все более отчетливые индивидуальные черты, перемещаясь на более высокие уровни нервной системы, и, наконец, достигает такого своеобразия, что мы можем узнать человека по его походке. Точно так же мигрень от стадии к стадии набирает индивидуальность, ибо начинается как рефлекс, а затем становится индивидуальным творением.

Мы обрисовали мигренозный процесс (или событие) как цикл возбуждения и торможения в центральной нервной системе, цикл, подверженный широкой вариабельности в отношении нейронной организации и временных характеристик. Мы рассмотрели возможную роль определенных местных (сосудистых) и системных (биохимических) расстройств, но убедились, что они не универсальны, играют промежуточную роль и вторичны по отношению к нейрофизиологическим нарушениям, происходящим в деятельности ствола головного мозга.

Осознавая, что такая сложная и многообразная реакция, как мигрень, едва ли могла ab initio возникнуть у человека, мы предположили, что аналоги и предшественники мигренозной реакции могут иметь место и у низших животных. Мы столкнулись с тем, что мигрень, как реакция, отличается от широкого спектра пассивных, обусловленных активацией парасимпатической нервной системы, защитных рефлексов, свойственных ответам многих животных на угрозы, исходящие из окружающей и внутренней среды – холода, жары, утомления, боли, заболевания и врагов. Все такие рефлексы, подобно мигрени, отличаются отступлениями и инерцией в отличие от бурных ответов типа борьбы или бегства.

И наконец, мы рассмотрели мигрень как событие переживаемое и одновременно целенаправленно используемое в эмоциональной жизни. Повторные приступы, как мы убедились, служат для многих людей удобным поводом «бегства в болезнь», мотивы же такого бегства столь же разнообразны, как мотивы неврозов или истерического поведения. Мы посчитали – правда, не очень уверенно, – что специфические симптомы мигрени могут быть связаны со специфическими эмоциями или фантазиями.

В результате наших спекулятивных рассуждений мы пришли к выводу, что при мигрени можно выявить три формы такой психосоматической связи: во-первых, врожденная физиологическая связь между определенными симптомами и аффектами; во-вторых, фиксированная символическая эквивалентность между определенными физическими симптомами и состояниями психики, аналогичная лицевой мимике; в-третьих, произвольная идиосинкразическая символика, объединяющая физические симптомы и фантазии, аналогично формированию истерических симптомов.

Какой бы из этих механизмов ни использовался, мигрень демонстрирует свою необычайную способность красноречиво, хотя и косвенно, выражать чувства, которые не могут быть выражены по-другому – прямо или с помощью адекватных высказываний. В этом мигрень очень похожа на другие психосоматические реакции, а также аналогична языку жестов или сновидениям. Во всех этих случаях мы прибегаем к архаическому языку, который возник задолго до зарождения словесного языка. Но почему мы сохранили язык вегетативных симптомов, мимики и образов, если можем пользоваться словами? Возможно, такое поведение регрессивно, но оно никогда не будет полностью оставлено, ибо, выражаясь словами Витгенштейна: