Но архиепископ Камбре не мог простить Лоу его поведения, и теперь у банковской системы во Франции было два врага — Англия и Дюбуа.

Начиная с 14 декабря, курс акций стал резко колебаться, а в январе наиболее прозорливые решили, что настал час получить свою прибыль, и началось падение курса.

Затем начинается бегство капитала. Всеми силами стараясь помешать этому, Лоу конфискует у братьев Пэри семь миллионов, которые те пытались вывести в Лотарингию. Любой ценой надо было предотвратить вывоз ценных металлов. Было запрещено изготовлять золотые и серебряные столовые приборы, запрещено покупать, носить и даже хранить драгоценные камни. А курс акций по-прежнему падал.

Деньги начинают прятать. Исполненный решимости заставить людей хранить их в банке, Лоу запрещает частным лицам иметь на руках наличность, превышающую сумму в пятьсот ливров, а тем, кто выдаст прячущих деньги, была обещана половина обнаруженной суммы. Посыпались доносы и аресты, наводившие ужас на буржуа. Знать устроилась лучше: герцог д’Антан скупил все ткани, герцог д’Эстре — кофе и шоколад, герцог де Ляфорс — свечи, после чего они резко взвинтили цены на свои товары.

Как только Лоу собрался перейти в решительное наступление на спекулянтов, его верные союзники Конде подставили ему подножку.

По приказанию Конти 2 марта во двор банка были пригнаны четыре телеги, груженные акциями на четырнадцать миллионов, которые он требует немедленно оплатить золотом. Это был скандал! В бешенстве от того, что его обставили, герцог Бурбонский на следующий день представляет к оплате акций на двадцать пять миллионов.

«Создается впечатление, месье, — сказал ему возмущенный регент, — что вам доставило удовольствие разрушить за несколько минут то, что мы с таким трудом воздвигали в течение многих дней».

И он настолько дал волю своему гневу, что в результате последовавшего нового удара лишился речи; только немедленное вмешательство Ширака спасло его.

Двадцать второго марта граф де Ори, молодой повеса, родственник регента по матери, состоящий в родстве с большинством царствующих домов Европы, назначил в таверне «Лесная шпага» встречу Лакруа, биржевому игроку, у которого он собирался купить акций на пятьдесят тысяч ливров. Де Ори перерезал ему горло и скрылся, прихватив ценные бумаги.

Когда его арестовывают, он улыбается. Он был известен своими выходками: недавно он привел в замешательство собравшихся в церкви людей, предложив тем выпить; более того, подобные шуточки представлялись ему проявлением хорошего вкуса. Де Ори был уверен, что если судьи постараются, его кузен, регент, помилует приговоренного. Так что, всего несколько недель в Бастилии, что-то вроде изгнания… Возможно, ему даже удастся сохранить украденное — принцы не подчиняются законам простых смертных.

Но мир менялся с пугающей быстротой. Парламент приговорил виновного к колесованию. Стол герцога Орлеанского был завален письмами, в которых его просили о разумной строгости; вся аристократия Европы умоляла Филиппа по крайней мере смягчить наказание. Но регент был непреклонен, и приговор привели в исполнение 26 марта на Гревской площади.

Неумолимый там, где дело касалось его родственника, Филипп был чрезвычайно снисходителен к своим личным врагам, бретанским заговорщикам, приговоренным к казни в тот же день, что и граф де Ори. Дюбуа, звезда которого находилась в самом зените, был недоволен мягкосердечием Филиппа: ведь бумаги, найденные в старых замках Бретани, дышали «независимостью, республиканизмом, подстрекали к восстанию». Поэтому проявление слабости, по мнению Дюбуа, могло привести к непредсказуемым последствиям, и бывший наставник регента не хотел рисковать.

И скрепя сердце герцог Орлеанский позволяет, чтобы де Понкалье, де Тальуэ, де Куэдик и де Моплуи поднялись на эшафот; однако их сообщники были помилованы, а указом от 15 апреля в Бретани была объявлена всеобщая амнистия.

Но герцог Орлеанский пребывал в грустном и подавленном состоянии: тени четырех обезглавленных в Нанте людей преследовали его угрызениями совести; он терзался из-за того, что боялся продолжать начатую политику, из-за того, что упрекал сам себя за выбор подобной политики.

Что же до Дюбуа, то тот наслаждается собственным триумфом. Для Лоу подобный апофеоз был весьма опасен. Дабы доказать, что он никогда не оставит без поддержки изобретателя ценных бумаг, Филипп пожаловал его званием, в котором Людовик XIV отказал даже Кольберу, — суперинтендант финансов.

Однако Лоу не терял надежды обойти трудности, которые мешали его системе принести свои плоды. Если бы враги набрались терпения и подождали несколько месяцев! Если бы мануфактуры работали спокойно, если бы Луизиана отдала таящиеся в ней сокровища! Но герцог Бурбонский вечно требовал, чтобы ему заплатили, парламент вечно поднимал шум из-за пустяков, добиваясь путем демагогии дешевой популярности, д’Аржансон содержал армию шпионов, Ноай только и мечтал о реванше, а Дюбуа, не вставая открыто ни на чью сторону, выжидал.