Напуганный враждебностью собрания, побочный сын Людовика счел благоразумным не сражаться по поводу завещания, а подождать обсуждения поправки.

В этом была его ошибка. Де Флёри и президент парламента не успели даже высказать свое мнение, как неожиданно собравшиеся стали громко требовать пренебречь волей Людовика XIV и предоставить регентство герцогу Орлеанскому с правом назначать Совет, раздавать милости, наказания и должности. И с этого момента Филипп уже ощущал себя на коне, во главе толпы своих подданных.

Его новое положение тут же проявилось в резкости, с которой принц критиковал поправки к завещанию, «не предоставляющие ни свободы, ни просто спокойной жизни, ввергающие Францию в бессмысленные беды».

На этот раз герцог Менский возразил. На него возложена ответственность за его величество, для чего ему необходимо распоряжаться личным штатом и военной свитой короля. Кроме того, всем была известна его преданность Людовику и то доверие, которое покойный король к нему питал…

«Доверие? — живо перебил его герцог Орлеанский. — Было бы в высшей степени странно, если бы первым доверенным лицом короля оказался кто-то, кроме меня!»

Трагическая минута! Осмелится ли герцог Менский поднять забрало и повторить перед испуганным собранием давнюю, но всем еще памятную клевету? И он испугался, как когда-то во Фландрии, проглотил свои обвинения, ограничился возражениями.

Он говорил хорошо, но его соперник лучше. Пререкания их скоро стали напоминать состязания адвокатов, что было совершенно неуместно в данных обстоятельствах. Сен-Симон дал это понять Филиппу, и тот увлек своего сводного брата в следственную комнату, где они могли не сдерживаться.

Время шло. Советники томились от скуки, любопытные по очереди заглядывали в следственную комнату, стараясь по выражению лиц спорящих угадать, как продвигается дело. Настойчивость никогда не была главной чертой в характере герцога Орлеанского, а герцог Менский не отступал от своего. Он предлагал разделение властей, и Сен-Симон с герцогом де Лафорсом, сильно обеспокоенные, посоветовали его высочеству продолжить переговоры после обеда.

На пороге комнаты к Филиппу подходит молодой герцог Бурбонский и, уставившись на него своим единственным глазом, напоминает об обещании, данном герцогом Орлеанским его матери четыре дня назад — перед решающим голосованием надо было расплачиваться со всеми.

Вернувшись на свое место, Филипп объявил, что дебаты возобновятся после обеда. Однако ему пришлось сразу же назначить герцога Бурбонского главой Совета по регентству и предоставить парламенту право на порицание, которого тот был лишен последние шестьдесят лет.

Прискорбная уступка, за которую монархия будет расплачиваться до своего последнего дня.

И пока герцог Орлеанский совмещал в Пале-Рояль обед с военным советом, по ошеломленному Парижу распространился слух, что побочные дети одерживают верх. Даже герцог Менский, введенный в заблуждение временной слабостью своего соперника, полагал, что он победил. А в Версале мадам де Вантадур поздравляла маршала Вильруа, с которым ее когда-то связывали занятия совсем не политикой.

Иллюзии эти развеялись сразу же по открытии второго заседания. Филипп сообщает собравшимся, что он «ни до чего не договорился» со своим сводным братом и требует полной отмены поправки к завещанию. И снова, как и утром, единодушный одобрительный гул проходит по залу. Герцог Менский, позеленев от ярости, выразил желание быть освобожденным от охраны короля.

«Охотно, — тут же ответил ему герцог Орлеанский. И, повернувшись к советникам, добавил: — Не надо заставлять монсеньора».

Парламент утвердил, и в ведении герцога Менского осталось только образование Людовика XV, а регент получил основные прерогативы монарха.

В тот день король Испании, получивший сообщение, что его дед Людовик XIV традиционно отметил день святого Людовика, спал крепким спокойным сном. К тому времени, когда ему станет известна истина, регент уже неделю как правил королевством.

Выходя из дворца через Сен-Шапель, Филипп услышал восторженные возгласы приветствовавшей его толпы, увидел возбужденные лица — все, о чем он мечтал в молодости. Несмотря на жестокие удары, судьба его наконец состоялась, но состоялась, быть может, слишком поздно.

Сразу же после одержанной победы, не теряя ни минуты, регент отправляется в Версаль. Преклонив колено, он складывает полученную власть к ногам его величества, который, очаровательно улыбаясь, протягивает ему руку для поцелуя. Мадам де Вантадур, кокотка, ставшая недотрогой, кусала свои тонкие губы от злости, что старый двор потерпел поражение, и еще более — оттого, что со вчерашнего дня ребенок проникся нежностью к своему дяде. Филипп уже успел полюбить сироту и молча поклялся ему в верности, которой он никогда не нарушит.