— Поворачивайся! — кричал мужикам Сваакер, — Время дорог!

Один за другим он взвесил мешки, ссыпал в кузов десятину за помол, поставил мужиков засыпать в ковш зерно, живо спустился по крутой лосенке вниз, выскреб из сусека остатки муки и распахнул нижние ворота. Потом он пошел к стану, вдвинул в раму затвора длинный брус, подкатил под него чурбан и поднял затвор.

Вода тяжким черным валом ринулась по ларго на колесо, но сейчас же отпрянула назад, брызжа снежною пеной и бурливо кружась. Не останавливаясь ни на миг, вода валила из пруда по дну ларя, подымая пенистую поверхность выше и выше. И вот ларь полон, клокочущие коловороты почти выплескиваются через края, но тут глухо сотрясаются мельничные стены, налитое водой колесо, дрогнув, грузно поворачивает свою стонущую громаду, и, пробив дорогу, вода низвергается с высоты в буковище.

К этому времени Сваакер был уже на мельнице, и к шуму колеса, к плеску и звону воды прибавились вздохи жерновов и мерное поскрипывание деревянных шестерен…

Весь день до вечерней зари на мельнице не останавливалась работа. Помольщиков было много: везли новь — па-спех провеянную сыроватую рожь хорошего умолота. В полдень телеги стояли в длину всей плотины, сцепляясь осями, и мужики с трудом распутывали их, когда кому-нибудь надо было уезжать. Лопнувший тяж, соскочивший со шкворня передок — маленькие несчастья, которые на городском базаре не обошлись бы без ругани и крика, улаживались мирно и тихо. Мужики спокойно ждали очереди, в десятый, сотый раз слушая необыкновенные истории из жизни Вильяма Сваакера, довольные погожим днем, добрым урожаем.

И только собаки, лежавшие на возах, мурзились друг па дружку, щерили зубы и притворялись спящими, чтобы — при случае — больше напугать чужого.

Об этих собаках, к вечеру, в кучке дожидавшихся последнего помола крестьян шел спор. Легонький, верткий мужичонка из кожи лез, доказывая, что злее его черного кобеля нет кобелей на свете.

— Подь-ка, сунься! — кричал мужичонка, одергивая рубаху и поминутно нахлобучивая картуз, словно перед кулачками.

— Ну-ка сунься! Вона мой воз-то стоит, у краю! Вона оглобля торчит, ну-ка кто? Никто вишь? В клочки разорвет, как перед истинным! Он у меня у зимнего Миколы…

Мужики не давали ему кончить, кричали наперебой о своих кобелях. Вдруг сразу все смолкли.

— Почему шум, а нету драка? — спросил Сваакер, медленно надвигаясь на спорщиков.

Ермолочка на нем была почти неприметна: густо покрытая мучной пылью, она сливалась с вымазанным лицом. Один глаз мельника, засоренный мукой, зажмурился, другой был странно прозрачен и велик. Сваакер смотрел боком, как кривой…

Легонький мужичонка замахал руками.

— Кобель у меня, Вильям Иваныч, черный… я и говорю мужикам — ни за что не подпущает!..

— Где твой кобель? — повторил Сваакер.

— На возу, армяк под им, под кобелем. Я и говорю — что хошь делай, чтобы кобель армяк отдал!..

— Где твой кобель? — повторил Сваакер.

Мужики, точно сговорившись, загудели вразброд:

— Не-е-е, Вильям Иваныч, где тебе!

— Кобель зло-о-й, не допустит!

— Вали, Свёкор, дерьмо собачонка!

— Ты глазом на нее своим, глазом!

— Ку-да-а! Кобель люта-ай!

Сваакер зашагал к возам. По пути он поднял брус, которым открывал затвор, и мужики одобрительно заорали и двинулись гурьбой следом за ним. Когда Сваакер стал пробираться возами, подняв над головою брус, па телегах повскакали собаки, и разноголосый лай врезался в мужичьи крики.

— Который? — провизжал тенорком Вильям Иваныч, забравшись в самую гущу возов.

Хозяин кобеля торопился поспеть за ним, ныряя под лошадей и перепрыгивая с колеса на колесо.

— На возу, черный, свернулся, видишь? — кричал он.

Небольшой кудлатый песик лежал на армяке, подобрав

под себя лапы и вытянув широколобую морду. Черными, как угольки, глазами он напряженно следил за Сваакером.

— Крой его, Вильям Иваныч! — орали мужики.

— Узы, Полкан, уз-зы! — потравил хозяин.

Не дойдя до воза, Сваакер стал опускать брус.

Собачонка вскочила, изготовилась к прыжку. Шерсть дыбом поднялась на её затылке, верхняя губа оттопырилась и задрожала. Кобель вдруг пронзительно завизжал с такой злобой, что все собаки поперхнулась от неожиданности и перестали брехать.

Сваакер спокойно придавил собаку бруском к телеге. Кобель задергал лапами, силясь выкарабкаться из-под бруса, но брус подался не вверх, а вперед, и кудлатое, корчившееся тело кобеля перевалилось под ним со спины на брюхо. Тогда собака яростно впилась оскаленными зубами в брус и забила по нему лапами.

Зажав брус под мышкой и нажимая на него рукой, Сваакер подобрался к телеге, ухватил пятернею армяк и вытянул его из-под собаки. Кобель только пучил налитые кровью глаза и в беспамятстве сжимал брус омертвевшими челюстями. Его хозяин бестолково махал рукой, напяливая на уши картуз, бил себя по ляшкам и хрипло травил:

— Узы, уз-зы его, узы!

Помольщики глядели на Сваакера с гордостью, одобрительно гоготали и, чтобы продлить зрелище, лукаво подзадоривали верткого мужичонка напустить кобеля на мельника.