Джейн была права, когда думала, что ее мир изменится, как только она сядет в карету к Мэтью. Ее мир на самом деле изменился. За одно короткое мгновение он из серого превратился в черный. Джейн была разрушена, раздавлена, сломлена графом Уоллингфордским.

С небес лился стремительный ослепляющий поток. Не обращая внимания на пробирающий до костей холодный ветер и усилившийся дождь, Мэтью крепко сжимал железную решетку ворот и напряженно вглядывался в пустую точку — туда, где он всего пару дней назад держал Джейн за руку.

Суровая реальность больно ранила графа, и он настойчиво гнал от себя мысли о том, что навсегда потерял любимую. Что же он сделал не так, в чем ошибся? Неужели его напор был слишком сильным, а объятия — чересчур бесстыдными? Или Уоллингфорд спугнул ее, потому что не сумел совладать со своей собственной страстью? Нет, это просто невозможно!

Прикосновения Мэтью были нужны Джейн как воздух — в той же самой степени, что и ему требовались ласки возлюбленной. Граф знал это — он все еще верил в это. Отношения с Джейн были большим, чем одна из обычных интрижек. Уоллингфорд был убежден в этом, хотя до конца и не осознавал почему. А теперь ему нужно было понять, что произошло, почему Джейн не пришла на встречу. Он хотел узнать причину ее отказа, чего бы это ни стоило.

Каждую ночь и каждое утро он приезжал в больницу, надеясь отыскать возлюбленную, хоть мельком увидеть Джейн, когда та спешит на дежурство или возвращается с работы. Но Мэтью не замечал никого, кто хотя бы отдаленно напоминал объект его воздыханий. А он обязательно узнал бы ее фигуру, угадал знакомые очертания даже под плащом. Да что там говорить: Мэтью угадал бы Джейн по одному только ангельскому голосу, по этим нежным ноткам, способным успокоить, утешить в одно мгновение! Но он не встречал никого, кто походил на Джейн. Письма, которые граф отправлял в больницу, возвращались к нему нераспечатанными. Уоллингфорд даже лично побывал в больнице, где долго выспрашивал о возлюбленной. Но старшая медсестра отделения категорически отрицала, что знает некую Джейн.

Она явно скрывалась от Мэтью, но почему?

Отойдя от железного ограждения, граф моргнул, пытаясь смахнуть с ресниц капли дождя. Не обращая внимания на яркие вспышки молний и раскаты грома, он растерянно шагнул назад, не в силах отвести взгляд от ворот больницы.

Будь проклята эта Джейн, не пожелавшая встретиться, обманувшая его ожидания! И будь проклят он сам — за то, что стал таким сентиментальным дураком! Каким же простофилей нужно быть, чтобы приезжать сюда каждый день, надеясь и молясь, чтобы наконец–то найти ее!

О господи, как же это унизительно и достойно презрения — его рабская зависимость от Джейн! Как могла женщина, о которой он ровным счетом ничего не знал, вдруг стать жизненно важной составляющей его счастья? Прежде он никогда не связывал с женщинами свое понятие счастья, почему же позволил это теперь?

Горькая правда была очевидна, и Мэтью заставил себя признать собственную ошибку. Он допустил серьезную оплошность, когда поверил, что Джейн отличается от остальных женщин, с которыми он имел дело в прошлом.

Черт побери, она заставила его надеяться, чувствовать себя пробудившимся к жизни, томиться от страсти! Хорошо, что все уже позади. К дьяволу ее! К дьяволу себя самого, сумевшего поверить в доброту и великодушие женщины!

Уоллингфорд распахнул дверь кареты, и кучер склонился к нему с высоты козел:

— Домой, ваша светлость?

— Нет! — гневно прорычал граф. — К мадам Рекамье.

— В бордель? — мрачно переспросил кучер.

— А у вас какие–то возражения на сей счет, Тернер? — резко бросил Уоллингфорд.

— Но я не думал…

— Вы правы, черт возьми, когда говорите, что не думали! Впредь потрудитесь держать свое мнение и свои мысли при себе. Я плачу вам за управление экипажем, а не за разговоры. И если вы не будете выполнять свои прямые обязанности, я найму другого кучера, который сможет делать свою работу.

Лицо молодого слуги стало пунцовым.

— Прошу прощения, ваша светлость.

— Так–то лучше. И запомните хорошенько, если дорожите своей работой: последнее, что я хочу слушать, черт побери, — это нравоучения от нанятых служащих об аморальности моего поведения. Когда мне понадобится проповедь, я отправлюсь в церковь или, что еще лучше, нанесу визит своему отцу.

С шумом захлопнув дверцу кареты, Мэтью уселся, вытянул ноги и принялся задумчиво наблюдать, как струйки дождевой воды стекают с блестящей кожи его ботинок. В каком же мрачном настроении пребывал сейчас граф! Им владел гнев огромной, колоссальной силы.

Перед мысленным взором то и дело вспыхивал образ Джейн. Граф настойчиво гнал его от себя, стараясь забыть и то волнительное чувство, которое охватывало, стоило коснуться губ любимой. Вспоминая о тех страстных, особенных мгновениях, Уоллингфорд начинал сгорать от вины за то, что приказал своему кучеру ехать в публичный дом.