Джейн захихикала и намазала горячую булочку маслом.

— Конечно, нет.

— Тогда для чего ты остаешься там, Джейн? Разве не для того, чтобы видеть Инглбрайта каждую ночь?

— Потому что я должна там оставаться.

— Я действительно благодарна тебе за все, что ты сделала. Старый доктор Инглбрайт доволен нашими финансовыми отношениями и считает, что долг выплачен. Тебе уже не нужно продолжать работать в больнице. Джейн сделала глоток чаю и откусила булочку, словно подкрепляя силы перед предстоящим спором. Она знала, что делала: подобные разговоры велись каждое утро.

— Джейн, та часть города небезопасна даже днем, что уж говорить о ночи!

— Разве у вас нет других забот, кроме моей безопасности?

— Мне больно видеть, как упорно тебе приходится трудиться, Джейн. Ты знаешь, что я небогата, но у меня есть некоторые сбережения, отложенные с моего содержания, и другие накопления — все это достанется тебе, когда я покину эту землю.

Джейн едва не поперхнулась булочкой. Она не хотела думать о том, как будет жить на свете без леди Блэквуд.

— Вы ведь знаете, что я не…

— Да, я знаю, — вздохнула леди Блэквуд. — Тебе ничего от меня не нужно, Джейн, но самое большое мое желание — чтобы ты была устроена в жизни. Мне хочется быть уверенной, что ты прочно стоишь на ногах.

— Мне нравится работать. Это придает моей жизни смысл. Делает меня личностью.

Джейн вся сжалась под пристальным взглядом синих глаз, который буквально впился в нее.

— Ты не должна изнурять себя работой, чтобы заслужить это.

Но как же цель, к которой нужно стремиться, смысл, которым наполняет ее жизнь труд?

— Иногда я думаю, не внушила ли тебе излишнее стремление к независимости, Джейн. Привычка во всем полагаться только на себя может превратиться в тяжкое бремя.

— Я признательна вам за все, что вы дали мне. Независимость — это благо, миледи.

— Иногда она может обернуться бедой, — ответила хозяйка, и в ее слезящихся, но все еще таких живых главах мелькнуло понимание. — И привести к одиночеству.

— Абсурд! — усмехнулась Джейн, смахивая несколько крошек со своих пальцев. — Независимость для женщины бесценна.

Леди Блэквуд пождала губы, но предпочла прекратить бессмысленный спор.

— Хорошо, ладно. Этим утром ты победила, Джейн, но мы обязательно вернемся к этому разговору завтра утром, а потом и послезавтра утром. Мы будем беседовать об этом до тех пор, пока мне не удастся убедить тебя оставить это место. Ну а теперь перейдем к другим делам.

Леди Блэквуд взяла сложенный лист бумаги, лежавший у ее левой руки:

— Я получила письмо от своей племянницы. Она поживает хорошо, но ее сестра, Энн, заболела. Боюсь, у нее корь.

Образ бесподобной Энн тут же всплыл в памяти Джейн. Без сомнения, эта красавица все еще разбивает мужские сердца — даже несмотря на красные пятнышки, испортившие ее обычно безупречную кожу.

— В своем письме Анаис спрашивает, есть ли какое–то средство, которое можно дать ее сестре для облегчения боли. Само собой разумеется, ей не хочется прибегать к настойке опия.

Джейн могла понять причину этих сомнений. Жених Анаис только–только начинал излечиваться от опиумной зависимости. Естественно, Анаис опасалась ухудшения.

— У меня и правда есть на примете несколько средств, которые она могла бы попробовать, травы и порошки. Я напишу ей днем, когда проснусь.

Лицо леди Блэквуд помрачнело.

— Ты работаешь, не покладая рук, Джейн, я просто не могу выносить это!

Джейн нежно погладила морщинистую руку своей нанимательницы.

— Мне нравится моя работа — обе мои работы, — объяснила она. — И я не тружусь до смерти.

— Ну хорошо, отдохни как следует, ведь тебе предстоит сопровождать меня в Бьюдли на свадьбу моей племянницы. И там, уверяю тебя, я использую любую возможность, чтобы сыграть роль свахи. Помяни мое слово, Джейн, в молодости я немало в этом преуспела!

Джейн засмеялась и вышла из комнаты, не переставая думать о пациенте и о том, что для нее просто невозможно выйти замуж за кого–то вроде него. Поднявшись по лестнице и оказавшись в своей комнате, Джейн тяжко вздохнула: о подобной паре ей оставалось только мечтать.

Следующей ночью, когда Джейн вошла в больницу, в палатах было непривычно шумно. Крик и звук чего–то металлического, ударяющегося об каменный пол, эхом отдались в побеленных стенах. Пронзительный женский голос с трудом прорывался сквозь звон, сопровождаемый оглушительным грохотом мужского голоса, который был полон возмущения и гнева.