– Особая мера пресечения, – сказало среднее лицо. – Пожизненное заключение с постепенным изменением режимов.

– Это как? – спросил Петр Иванович. То ли Кима спросил, то ли членов президиума. Поскольку члены молчали, ответил Ким:

– Это просто, Иваныч. Пожизненное – значит, до гроба. Всю жизнь будешь Светлое Будущее ваять. Ну и расти постепенно. Как они говорят, режим менять.

– Что значит «режим»?

– Ранг. Звание. Должность. Сейчас ты просто Командир, а станешь Самым Большим Командиром.

– Пра-авда? – протянул Командир. – А как же теперь?..

– Теперь надо думать, – веско сказало среднее лицо. – Вы совершили преступление. Вы связались с осужденным по другой статье и вступили с ним в сговор.

– В какой сговор? Ни в какой сговор я не вступал.

– А кто ему помог бежать?

– Так ведь напали…

– Не напали, а пришли зафиксировать. По приказу.

– Я же не знал. Надо было предъявить приказ.

– Вы – Командир. Вы обязаны предугадывать любой приказ свыше.

– Ну, знаете ли, я не провидец…

Ким с любопытством слушал диалог, сам в него не вмешивался. Неожиданная радость: Петр Иванович медленно, но верно приходил в себя. Он уже не трясся осиновым листком, не млел под взглядами Больших Начальников, он уже потихоньку начинал отстаивать собственное право на поступок.

– Осужденный быть Командиром должен обладать даром провидца. Это позволит ему не ошибаться в своих командах.

– Ну, нет, – не согласился Петр Иванович, – плох тот Командир, который никогда не ошибается. Это значит, что он ошибается, но делает вид, что не ошибается. И других заставляет.

Не очень складно по форме, зато верно по сути, отметил про себя Ким.

– Вы признаете право Командира на ошибку? – в голосе среднего лица слышалась патетически поставленная угроза.

Но Петр Иванович ее не уловил.

– Ясное дело, признаю, – сказал он. – А ребята на что? Чуть что не так

– поправят.

– Печально, – печально констатировало среднее лицо. – Положение, видимо, безнадежно. Не так ли, господа?

– Так ли, – сказало правое лицо.

– Увы, – сказало левое лицо.

– И каков же вывод? – спросило среднее и само ответило: – Придется менять меру пресечения… Какие будут предложения?

– Пустите его на свободу, – засмеялся Ким. Ему нравилась мизансцена. Ему нравился диалог – легкий, лаконичный, точный, нравились дурацкие персонажи. Он даже к нелепой декорации привык. – Пустите, пустите. Он на свободе одичает и погибнет.

Но Един в Трех Лицах его не слушал. (Или, вернее, не слушали?..) Лицо советовалось внутри себя.

– Расстрелять? – спросило правое.

– Круто, – поморщилось левое. – Все-таки бывший наш.

– Не был я ваш, извините, – быстро вставил Петр Иванович, напряженно вникающий в ход обсуждения, не без волнения ожидающий решения, но собственного достоинства при этом терять не желающий. – Свой я был, свой.

– Тем более, – сказало правое лицо.

– А что? – вопросило среднее лицо. – Рас-стре-лять?.. В этом что-то есть… Круто, конечно, вы правы, но каков выход? Кассировать по состоянию здоровья? Рано, молод. На дипломатическую отбывку срока? Не заслужил. Перемена статьи?..

– Точно! – утвердило левое лицо. – Перемена. Пожизненное, но – без изменения режима!

Лица понимающе переглянулись.

– Хорошо, – легко улыбнулось среднее лицо. И в тех же скупых пропорциях расцвели улыбки на лицах левом и правом. – Утверждаем. Приговор окончательный и никакому вздорному обжалованию не подлежит.

– Ну, дали! – возликовал Ким, вмазал Петру Ивановичу по широкой спине.

– Ну, забой! Ну, улет!.. Ты хоть понял, Иваныч? Они тебе пожизненное впаяли. И – по нулям. Как был простым Командиром, так простым и помрешь. Плакали твои лампасы.

Петр Иванович на приговор реагировал достойно. Петр Иванович не зарыдал, в ноги членам президиума не кинулся. Петр Иванович достал из кармана клетчатый носовой платок, трубно высморкался, аккуратно сложил его и только после этого процесса очищения заявил:

– Во-первых, плевал я на лампасы. А во-вторых, еще поглядим, кто в них щеголять станет… Пошли отсюда, Ким, – и потянул Кима за карман джинсов.

Не тут-то было.

– Стоять! – громогласно воскликнуло среднее лицо. – Еще не все!