Радио завывает, разбрасывая треск помех. Великан пытается его настроить.

– Я узнал почему – и это были худшие шестьдесят секунд моей жизни. Помню, в жаркий денек прохаживаюсь я по тенистому рынку в Китае. В следующую секунду двое парней с криками усаживаются на меня, двое других хватают за руки, каждый за одну, еще двое пытаются разжать мне пальцы. Что же у меня в руках? Мясницкий нож. Я взял его из столовой. Если ударишь, убьет наповал, к чертям собачьим, такими обычно рубят замороженные туши. Я шел от перегородки к перегородке и будил своих товарищей-стажеров, тяпая по их головам.

Впереди на дороге в набегающих сумерках пульсируют огни «скорой помощи». Серебристый контейнеровоз лежит на боку, кузов помят и искорежен. Какую-то машину поднимают на лебедке в пикап. Регулировщики взмахами перестраивают четыре ряда в три. У них светящиеся жезлы и флюоресцентные защитные куртки. Другие поливают дорогу водой из шланга. Великан гладит один из своих амулетов.

– Ты веришь в то, что мир непоколебим, как скала. А потом все вдруг подскакивает и трясется, и этого мира как не бывало.

Поток машин ползет по узкому, как горлышко бутылки, отрезку шоссе, и Великан нащупывает свою пачку «Кэбина».

– Огоньку не найдется?

Я зажигаю ему сигарету, гадая, окончена ли его история.

– Так вот, мой сон. Был знойный день, в Китае. Передо мной рынок, где продают арбузы. Сладкие, холодные, как снег, арбузы. Я продал бы душу за один из них, это точно. Мать шепчет мне на ухо: «Осторожно, сынок! Они подсунут тебе гнилье!» И тут я опускаю глаза и вижу: из дорожной пыли торчит штуковина – кинжал, наподобие тех, что археологи используют для раскопок. И я пошел от лотка к лотку, тяпая арбузы лезвием. По звуку я определял, порченая у них мякоть или нет. Я решил: как только мне попадется хороший арбуз, я расколю его надвое и съем прямо на месте.– Узкий отрезок заканчивается, и Великан прибавляет скорость.– От лунатизма меня вылечили. Я тогда вроде как без сознания был. Но это записано в моей лицензии, поэтому профсоюзная работа и опасные грузы не для меня. А жена? Дети? Я слишком боюсь того, что могу сотворить с ними однажды, если это снова начнется. Так что, видишь…– Великан затягивается, высасывая из своей сигареты все соки.– Будь осторожен с тем, что тебе снится.

– Ученые называют это «Эффектом Аи Имадзё».– Ее голос звучит так отчетливо, словно она в соседней комнате.– Светила психологии сделали все возможное, чтобы разгадать эту загадку, но так и не пришли к окончательному мнению. Почему, ну почему, стоит мне приготовить мужчине обед, как он тут же прыгает в первый попавшийся грузовик и сматывается из города?

Я не ожидал, что она будет шутить.

– Я пытался дозвониться до тебя утром.

– Было бы так удобно сказать, что в колебаниях моего настроения виноват старый друг диабет, но, по правде сказать, во всем виноват мой старый друг «я».

– Перестань, Аи, я был…

– Заткнись. Нет. Это была моя вина.

– Но…

– Прими мои извинения, или нашей дружбе конец. Подумать только, я – из всех людей на земле – читаю тебе лекции о том, как ты должен вести себя с твоей матерью.

– Ты была права. Мама позвонила мне из Миядзаки. Вчера вечером.

– Сатико говорила. Это хорошо, но то, что я оказалась права, не извиняет мои нравоучения. Все равно. Я сижу на своей табуретке для игры на пианино и крашу ногти на ногах. А ты где, лицо, скрывающееся от правосудия?

– Кормлю комаров перед придорожным кафе под названием «У Окатяна».

– В Японии десять тысяч придорожных кафе под названием «У Окатяна».

– Это находится между, э-э, ниоткуда и… никуда.

– Должно быть, это в Гифу.

– На самом деле я думаю, что так оно и есть. Один дальнобойщик подвез меня и высадил здесь, после того, как по телефону велел своему приятелю – по прозвищу Морской Ангел – подобрать меня, когда тот поедет в Фукуоку. До меня у него намечен кулачный бой с каким-то скрюченным техником с автозаправки, который позволил себе непристойные замечания насчет его жены.

– Молись, чтобы он победил без сотрясения мозга. Бедный Миякэ – застрять в фильме «Никкацу» [143] о дальнобойщиках.

– Это не самый быстрый способ добраться до Кюсю, зато самый дешевый. У меня новости.

– Какие?

– Поставь свой лак на пол. Я не хочу, чтобы ты оставила пятно на табуретке.

– Что случилось?

– Последние девять лет своей жизни я прожил в самой тихой деревне самого тихого острова в самой тихой префектуре Японии. Вокруг всегда было одно и то же. Дети всегда так говорят, где бы они ни жили, но на Якусиме это действительно так. С тех пор как мы виделись в последний раз, случилось то, чего никогда не случалось раньше. Это был самый фантастический день моей жизни. И когда я скажу тебе, кого я встретил сегодня утром…

– Судя по тому, как это звучит, мне нужно тебе перезвонить. Дай-ка свой номер.

– Эйдзи! – Она влезает на высокий подоконник и садится, обхватив колени руками. Бамбуковые тени раскачиваются и шелестят по татами и выцветшей фузуме.– Эйдзи! Иди сюда быстрее!

Я встаю и подхожу к окну. Зубная нить путается паутиной. Из окна бабушкиного дома я вижу парк Уэно, только все гуляющие уже разбрелись по домам. Но Андзю еще здесь, стоит на коленях перед останками древнего кедра. Я вылезаю наружу. Воздушный змей солнечного света, что принадлежит Андзю, запутался в ветвях на самом верху. Он сверкает темным золотом. Андзю в отчаянии: