Шрифт:
А чтобы слыхали там, за дверью, добавил:
– Премного благодарен царской матушке. В остроге не забыла.
– Слышал? – шепнула воеводиха за дверью.
– Слышал, – ответил смущенно воевода.
– Твой Мишка Светиков туман тебе в башку всегда пускает. А атаман, как видно, не злодей…
– Да, видно, так…
Старой еще сказал:
– Тебе, подруга моя верная, быть негоже тут…
– Ой! Без тебя мне не будет жизни не только что в Москве – нигде! – ответила она, не отрывая жадного взора от искрящихся глаз атамана.
– Запомни – Дон без тебя в Москве осиротеет! Велю тебе…
Тогда она вздохнула глубоко и сказала покорно:
– Коль ты велишь, то я вернусь в Москву…
В горницу вошла воеводиха. За нею сопя вошел воевода.
– Пиши-ка, атаман, бумагу нам, – сказала боярыня не так-то строго.
– Какую мне писать бумагу и зачем?
– С благодареньем матушке за все.
– Согласен. Напишу.
Но воевода заметил осторожно.
– Да ведь в указе царском сказано, чтоб никто к ним письма не писал и от них письма не взял…
– То дело не твое! Ты помолчи, – разгневалась воеводиха. – То не дозволено другим, а царской матушке да нам дозволено.
Воеводиха принесла чернильницу, бумагу, гусиное перо. Но атаман, подумав, сказал:
– Писать такой бумаги, пожалуй, незачем. Поедет баба на Москву и все там скажет матушке.
– И я так думаю, – облегченно согласился воевода.
А воеводиха, кося глазами, буркнула:
– Тогда ищи подводу. Вот тут власть воеводы покажи.
Подвода нашлась быстро. Ульяна простилась с атаманом. И когда два стрельца повели Алешу в набитый людьми белоозерский острог, Ульяна села рядом с возницей и поехала, оглядываясь, по той же кандальной дороге в Москву.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
После молитвы Марфа сказала сыну:
– Садись подле меня и слушай. Тебе, Михайло, пора жениться!
– Я, матушка, женатый – ты ж ведаешь сие. Мне б только повенчаться надобно.
– Ах, повенчаться! – всплеснув руками, проговорила с сердцем Марфа. – С кем же ты венчаться станешь?
– Аль ты не знаешь, матушка? Да с Марьей, – ответил царь не колеблясь.
Марфа вздохнула глубоко:
– Ох, мой мучитель! Одно несчастье принесла нам в дом твоя Марья. Который год нет от нее мне житья и радости: куда ни гляну – Марья! А злые языки плетут, плетут на нас, что хотят плетут, забудь ты Марью – она нам неровня.
– Забыть Марью мне не можно! – воскликнул он.
Марфа разгневалась.
– Забудь, я говорю! – твердо сказала она, дрожа всем дряхлым телом. – Не дали злые люди соединить ваши сердца – подумай о другой. Женись-ка заново! Дела все старые уладь, чтоб чернь не каркала. От народа черного нигде не скроешься. Повсюду разнеслось уже, что Марью Хлопову мы сгубили. Видать, сама Марья язык не держит за зубами. И бабка Марьина, Федора, исподтишка кусает нас. Гаврила Хлопов, да сам Иван, да вся родня ее, дядья да тетки галдят о том же да шашни водят.
– А кто ж, матушка, станет молчать, коль так ее обидели? Обида кровная, – сказал Михаил. – Я, матушка, Марью возьму в хоромы. Честь я свою спасу. А тебя, матушка, прошу – других невест не выбирай мне. Горя от них только прибавится. И ежели, матушка, свет перевернется – все равно Марью возьму.
Марфа ногой топнула.
– Как бы не так – убиваться! – крикнула она. – Слушай меня! Первое дело – сквитаешься с Салтыковыми, сошлешь в острог их. Вся чернь угомонится: чернь Салтыковых не любит. А матерь их, трухлявую сороку, жабу вертихвостую, черницу Евникею, – оттуда все зло пошло, – сошли немедля в Покровский монастырь, на Суздаль. Пускай там крякает да стрекочет. Бориса Салтыкова кинь в вотчину брата его, в село Ильинское, на Вологду. Михаила Салтыкова надо бы свезти в Кошкинскую волость – в Галицкую вотчину. Им негоже более быти при тебе и видеть твои государевы очи. Поместья и вотчины вели забрать на нас. Пошли в подворья к ним побольше приставов и повели им всем готовиться в дорогу. А ехать Салтыковым за их неправды и измену немедля, завтра же!
Царь задумался: «Сослать Салтыковых за измену – это дело. Сам помышлял Марью забрать в Москву. Гляди, весь узел запутанный развяжется».
– А дело сделаешь, – настойчиво продолжала Марфа, – возьмешься за другое. Не все вдруг. Откажешь Хлопову. Письмом изложишь, складно будет.
– Ну, так не будет, матушка! – промолвил царь.
– Будет! Я повелела, так все будет. Иначе и не быть… Не откажешь Хлопову?
– Не будет этак, матушка. Не будет!
Марфа пронеслась по терему, как птица черная. Остановилась перед сыном, впилась в его глаза жадно и зловеще:
– Нет, будет! Иначить я не стану. Обдуманное бог благословляет. Разумей! Замнется дело Марьи, забудут на Руси, что ты да я в невесты выбирали Хлопову. Выбрали, что же – разонравилась. Ишь ты, какое дело важное!.. Взять же нам Марью Хлопову опять в хоромы – позор один. Скажут: сами-де Романовы выгнали Марью, и, убоявшись, знать, гнева божьего, сами сызнова взяли ее…
– Нет, матушка, я на себя возьму двойной позор за Марью.
– Вздор! А там гляди! Если возьмешь ее, на чужой роток не накинешь платок. Все загалдят: больную-де Романовы вернули! Обдумай крепко. Иди-ка напиши отказ Ивану Хлопову. А Марье прибавь милости твоей и жалованья. Она радехонька станет и на том… Да думай лучше о других делах. На Дону дела есть важные. О них еще подумай.