Бисмарк — Горчакову. Берлин, 27 марта 1865 г.

«Глубокочтимый друг!

Не бойтесь, что под прикрытием частного письма я произведу политическое на Вас покушение; письмо имеет только тот смысл, что я слишком большую придаю цену Вашей дружбе и Вашему мнению о моем политическом такте, чтобы таким путем не исправить недоразумения, возникшего путем официальной информации после того, как Вы так запугали Редерна [162] , что он не посмел бы это сделать.

Убри [163] прочел мне письмо, согласно которому Вы считаете, что я, хотя и конфиденциально, хотел вмешаться во внутренние русские дела. Эта предпосылка ошибочна, — я очень жалею, что информация Убри могла дать возможность ее возникновению, и я почел бы урок, даваемый мне Вашим письмом, заслуженным, если бы факт, который Вы осуждаете, имел место. Вспоминая о доверии, которым Вы меня дарили в Петербурге, я сносился с Убри почти как с земляком и не сомневался, что его сообщения, подобно тем, которые я писал из Петербурга, прежде всего будут иметь своей целью доброе согласие обоих кабинетов. В этом направлении я беседовал с господином фон Убри также и о внутренних прусских делах и, между прочим, о следующем: здешние духовные лица писали мне, призывая меня ходатайствовать перед Его Императорским Величеством за некую категорию российских подданных; я отклонил это, как вещь невозможную с точки зрения международного права. После этого мне заявили, что меня об этом публично будут интерпеллировать в ландтаге. Я настоятельно рекомендовал этого не делать, разъяснил, что подобный шаг только повредит делу, оскорбит русское национальное чувство и с моей стороны вызовет лишь ответ, что королевскому правительству не присвоены ни задача, ни право вмешиваться во внутренние российские дела. Духовные лица ответили мне, что доводы человеческого разума не должны решать там, где речь идет о верности Богу, и что, кроме того, если они будут молчать (будут «немыми собаками», как они, говоря языком Библии, выразились), вопрос этот будет поднят их единоверцами на evangelical alliance в английском парламенте. Хотя я и надеялся уговорить молчать тех из них, которые являются политическими друзьями правительства, все же остается опасение, что иные среди них не так-то легко откажутся от благоприятного случая риторического выступления. Искушение к тому у моих политических противников тем сильнее, что все, что сказано было бы в ландтаге против России, было бы направлено одновременно своим острием против меня, ибо я с полным основанием считаюсь сторонником дружественных отношений с Россией.

Помешать по возможности внесению интерпелляции было в моих интересах; смогу ли я это сделать, я не знаю еще сейчас. При этом положении дел я спрашивал себя, что будет более соответствовать моим дружеским отношениям с Убри: поставить его в известность о том, что мне предстоит, или же промолчать, предоставив ему узнать об этой интерпелляции, когда она последует, лишь из прений в палате. Я считал первое более правильным и более соответствующим нашим дружеским отношениям; и хотя Убри и сейчас еще того мнения, что я был в этом прав, я убедился в обратном, — что я ошибся, и в будущем я в подобных случаях буду молчать и предоставлять свершиться тому, чего я не в состоянии изменить. Я бы и этого письма не написал, если бы мне не было важно, возражая Вам, констатировать, что я ничего не сказал господину фон Убри такого, что, хотя бы в самой отдаленной степени, было бы похоже на попытку заступничества за российских подданных. Прошу Вас верить, что я столь же проникнут недопустимостью подобного шага, как и Вы сами; если бы я все же попытался его сделать, то не в отношении Убри, а доверил бы выполнение заслужившему Вашу похвалу такту Редерна. Во время беседы я имел много раз случай повторить Убри, что я не предпринимаю никаких дипломатических демаршей ни официально, ни конфиденциально, что я не предлагал ему их делать, что я рассказываю ему просто вещи, которые происходят или произойдут скоро в Пруссии, и о шагах, какие собираются в Пруссии предпринять против меня и которые я пытаюсь предотвратить, не будучи уверен в успехе. Меня в высшей степени поразило, что Убри мог сообщать об этой беседе, что Вы сочли себя вправе написать то письмо, которое Убри, по Вашему поручению, прочел мне. При всем благожелательном отношении лично к Убри, я не могу отрицать, что мое доверие к объективности его информации пошатнулось, что я принужден проявлять значительно большую сдержанность в моих беседах с ним. Мои отношения к Вам во время моего пребывания в Петербурге, столь радостные для меня и столь полезные для взаимоотношений обоих правительств, не могут уже более служить мне примером для моих отношений к Убри.

Я повторяю снова, что я не делал никакой попытки вмешательства и что господин фон Убри не вправе был представить мои сообщения о фактах, которые имеют место здесь и по отношению к которым я доказал свой дружественный образ мыслей, в таком виде, как Вы их поняли.

Ваша справедливость и Ваша дружба дают мне смелость надеяться, что Вы соблаговолите использовать содержание этих строк, о которых я сообщал только Его Величеству королю, чтобы противодействовать у Его Императорского Величества тем впечатлениям, которые мне особенно тягостны, ибо меня воодушевляют не только чувства благодарной привязанности и почитания к личности, но и полнейшего уважения к правам Вашего высокого монарха.

Насколько мне это важно, Вы усмотрите из длины этого письма, которое прошу читать без нетерпенья; заканчиваю я его уверениями искреннейшей дружбы и высокого почтения.

Ваш фон Бисмарк». [164]

Горчаков — Бисмарку. Санкт-Петербург, 30 марта 1865 г.

«Дражайший и почтенный друг!

В соответствии с положением, которое Вы соблаговолили выразить, я положил Ваше письмо на стол так, чтобы оно бросилось в глаза Императору.

Позвольте мне остановиться в тот момент, когда Вы принимаете на себя столь серьезные и многочисленные обязанности, на одном личном вопросе, на новом доказательстве того значения, которое мы оба придаем поддержанию близких личных отношений, столь счастливо существующих между нашими государями.

Со своей стороны, я был этим искренне тронут, хотя в этом отношении не заметил ни малейшего темного пятнышка на горизонте.

Мой августейший повелитель ни единого мгновения не сомневался в Ваших наилучших намерениях касательно Пруссии. Его Величеству известно, сколь велико то доверие, коим Вас дарит Король и которое является залогом нерушимой сохранности отношений, полезных нашим обеим странам и действенных в деле поддержания всеобщего мира, которого мы оба столь сильно жаждем.

Если мое письмо, касающееся весьма деликатного предмета и написанное под влиянием той откровенности, которую Вы мне всегда позволяли в наших отношениях и которую при любом случае я требовал и от Вас, невольно раздосадовало Вас, то я должен приписать это скорее слишком живому личному проявлению национального чувства, чем тому значению, которое придал этому барон Убри в своих сугубо личных объяснениях non virces. Suum cuique — будьте беспристрастны — возложите на меня большую долю ответственности вместо того, чтобы обижаться на Убри, который, смею Вас заверить, чрезвычайно добросовестен в своих отчетах, но проникнут в той же степени, что и я сам, ценностью существования близких личных отношений между нашими двумя Кабинетами и той могущественной поддержки, которую Вы лично столь удачно оказываете.

Вы бы нас искренне огорчили, более того, Вы свершили бы несправедливость, если бы в предположении, которое, повторяю, не согласуется с действительными поступками, Вы внесли какой-либо новый оттенок в Ваши нынешние отношения с министром Императора.

Я бы искренне пожалел об этом вначале потому, что невольно сам этому бы способствовал, затем потому, что это могло бы нанести ущерб тем интересам, которые столь дороги нам обоим.

Соблаговолите, мой дражайший друг, признать, что эти слова не имеют под собой основания, что это лишь эхо тех обсуждений, которые мы с Вами вели, когда я имел счастье принимать Вас в моем кабинете.