Шрифт:
– Да посмотрел, как ён ест.
– Ну?
– Да никак.
– Не ест, што ли? Я же видел, ел он вцера.
– Ест он странно. Как будто солому жуе. Никакого выражения на лице.
Никитич подумал:
– Да и бог с ним. Привяредничать не буде.
– Тосций он какой-то. – Кузьмич прислонился головой к столбу крыльца. Не то, ох не то уже здоровье… Сначала именины, потом встреча с странным парнем, беспризорники, опять самогон… Ох…
– Ницего. – Никитич уже решил, что работник ему достался хороший. А что сектант… Да хоть иллюзионист! Деваться ему все равно некуда – ни родни, ни знакомых. – Тощий, да жилистый. Лишь бы работал. Сейчас работы много… Потихоньку обучится, а потом… Потом и к торговле подключится…
– Ну да, ну да… – страдальчески поморщился Кузмич.
Из распахнувшейся двери туалета показался сектант Сергей. Бледный, почти зеленый, пошатывающийся.
«Одежку ему сменить надо, – хозяйским глазом прикинул Никитич, – а то выглядит как… Как сектант. И подстричь. Со своими патлами и бороденкой больше на попа похож, чем на нормального человека».
Сергей подбрел поближе и рухнул на завалинку (этого слова он еще не знал и считал, что сидит на фундаменте).
– Доброе утро, – прохрипел Сергей и забился в выворачивающем внутренности кашле.
«И подлечить. На тиф вроде бы не похоже. Простыл, может…»
Все-таки в своих расчетах ушлый Никитич малость промахнулся. Не успев добрести до его дома (да и то с поддержкой), Сергей свалился с непонятной болезнью. Его колотило, как неисправный миксер, тошнило не то что от еды – от любого запаха. Про понос и говорить нечего.
Вот и сейчас, вернувшись из туалета, он дополз до лавки и трясся, накрытый огромным тулупом.
Никитич и его жена собрали консилиум на кухне.
– Можа, тиф? Или холера? – Пасечник уже начинал сомневаться в полезности своего неожиданного приобретения. Пока что толку мало, а возни много.
– Нет, – в третий раз отрезала жена. – Не похоже.
– Можа, сглазил кто? Можа, к Алене отвязти? – Никитич не столько спрашивал жену, сколько размышлял вслух.
– Нет, – опять прошелестела та. – Не похоже.
– Тогда што это с ним? Третий день несе, как с худого вядра – со всех концов.
– Зелье, – промолвила жена.
– Зелье? Какое? Зелье…
А ведь верно! Молодец жена. Сергей же говорил, что их поили какой-то дрянью. А перед тем, как повезти на какую-то сектантскую битву, еще и накачали сонной отравой. Вот она из него и выходит. Видать, сильная штука.
– Так и што делать?
– Што и делаю. Поить. Пока не очистится от отравы.
Сергей период болезни вообще не запомнил. Он даже не смог бы сказать, сколько дней прошло. Они все слились в краткие промежутки нездорового сна между приступами тошноты и посещениями туалета, каждое из которых было маленьким подвигом. Его поили горькими отварами трав, от которых вязало во рту, пичкали тягучим медом с почерневшей деревянной ложки. Еще из глиняной кружки, крынки, Сергей пил литрами простоквашу, по крайней мере, так назвала напиток тихая старушка – жена Никитича, его нового начальника («Хозяина», – даже очнувшийся внутренний голос язвил как-то тускло). Простокваша, которую он покупал иногда в магазине, была густая и однородная, нисколько не похожая на те кислые студенистые комочки, которые пришлось пить здесь.
Но все в этом мире заканчивается, в том числе и болезни (иногда, правда, смертью, но Сергею повезло). Где-то через неделю, проснувшись ранним тусклым утром, он с некоторым удивлением обнаружил, что организм не хочет ни в туалет, ни к тазику (который здесь заменяла плоская деревянная тара, похожая на разрезанную пополам бочку, – лохань). Не трясет, не колбасит, не ломает. Хочется встать.
Сергей сел на лавке. Помещение внезапно побежало каруселью, и что-то сильно ударило в затылок. Второй раз Сергей приподнимался уже более осторожно, тихонечко. Все-таки неделя болезни чувствовалась – тряслись руки и ноги. В итоге Сергей опять рухнул на лавку. Плюнул и осмотрел помещение, в котором ему довелось провести уже неделю.
Первое впечатление – чисто. Гораздо чище, чем, скажем, у того же Кузьмича.
Закончив рекогносцировку, Сергей сделал еще одну попытку подняться. О чудо! Получилось! Сел! И не упал!
Ноги, конечно, немного подкашивались, но не было той выматывающей дурноты и ощущения, что в твоем животе поселились лягушки, скользкие и непоседливые.
За стенкой-загородкой скрипнула кровать, и между занавесками просунулась слегка сонная физиономия Никитича, одетого в белые кальсоны и рубаху. Блин, чем плохо быть крестьянином – просыпаешься уже на работе, и начальство всегда рядом…
– О, плямянницек! Никак выздоровел? Ну тогда поедим, да и за работу. Сенокос!
Блин… Хорошо иметь домик в деревне…
За занавеской зашуршала и выскочила на свет уже полностью одетая жена Никитича, немедленно метнувшаяся на кухню. А нет, ошибся. Женщина (как ее зовут-то?) уже вернулась и опустила на лавку около Сергея сверток с одеждой. Без обуви. Кстати, а как ходить? Это у здешних туземцев, как успел рассмотреть Сергей, ступни как подошва. А он-то – житель городской, босиком ходить непривычный. Ладно, может, Никитич чего придумает.