Вскоре, к сожалению, они вернулись на землю. Маленький человек и его слуга незаметно растворились в толпе, и Уильям обнаружил, что со всех сторон окружен иностранцами. Его чемоданы и коробки, казалось, занимали весь ангар, и таможенники с нескрываемым любопытством приступили к досмотру.

— Tous sont des effets personnels — tous uses, [7] — вежливо сказал Уильям, но постепенно, с помощью клещей и рычагов весь багаж был вскрыт, и его экзотическое содержимое легло на столы.

Это был один из тех редких моментов, когда в обыденность натуральных шелков и запрещенной литературы ворвался пьянящий воздух приключений, один из тех моментов, которые могли вдохновить Руссо [8] на изображение джунглей. Такого восторга таможенники Ле-Бурже не испытывали, пожалуй, с тех самых пор, как изловили египтянку, делавшую «козу» искусственному младенцу, набитому гашишем.

— Comment dit-on humidor? — вопрошал расстроенный Уильям. — C'est une chose pour garder les cigars dans la Mer Rouge-et dedans ceci sont les affaires de Phopitale pour couper les bras et les jambes, vous comprenez — et ca c'est pour tuer les serpents et ceci est un bateau qui collapse et ces branches de mistletoe sont pour le No"el, pour baiser dessous, vous savez… [9]

— Monsieur, il ne faut pas se moquer les douanes. [10]

Одни только полые тубы были встречены с пониманием и сочувствием.

— Us sont pour porter les d'ep^eches.

— C'est un Sport?

— Oui, oui, certainment — le Sport. [11]

— Это чтобы передавать депеши.

— Спортивные?

Здесь и на Лионском вокзале Уильям оставил много денег. Казалось, все носильщики Парижа стремились прийти ему на помощь и всем чиновникам нужна была его подпись на бесчисленных документах. Наконец он занял свое место и, когда поезд выехал из Парижа, нетвердо побрел в вагон-ресторан.

Напротив него, за столом, к которому его подвели, сидел пожилой человек, отчитывавший официанта на необычайно быстром и, судя по всему, выразительном арго. Его лысая спереди и на макушке голова имела необычную, коническую форму. Сзади и по бокам волосы были коротко острижены и выкрашены в густой, с пурпурным оттенком, каштановый цвет. Он был аккуратно, хотя и несколько чопорно для данного времени года одет и весь усыпан драгоценностями. Тусклый и широкий изумрудный кабошон украшал его галстук. Всякий раз, когда его руки, подчиняясь кульминациям и спадам произносимой речи, взлетали и опускались, на пальцах и в запонках полыхали рубины. Из одного кармана его жилета в другой тянулись через живот жемчуг и платина. Уильям подумал, кто он может быть по национальности, и решил, что, наверное, турок, но в этот момент человек заговорил голосом, который не был ни евроазиатским, ни левантийским, ни американским, ни латинским, ни тевтонским, а смесью их всех.

— Как только они видят, что перед ними англичанин, они думают, что могут сделать из него мартышку, — сказал он этим голосом. — Наш официант — швейцарец, а они хуже всех. Пытался заставить меня купить минеральную воду, хотя в графинах вода превосходная. Я немало выпил ее на своем веку и никогда в этом не раскаивался, а у меня весьма деликатный желудок. Позвольте вам налить?

Уильям сказал, что предпочитает вино.

— Вас интересует кларет? В Бордо у меня есть маленький виноградник — на противоположном склоне горы от Шато-Мутон-Ротшильд, где, по моему мнению, почва чуть менее деликатная, чем у меня. Приятно иметь то, что нравится друзьям. Они так добры, что считают, будто мой кларет можно пить. Разумеется, я его никогда не продавал. Это мое маленькое увлечение.

Он достал две таблетки — одну белую и круглую, другую черную и продолговатую — из табакерки эпохи рококо и положил их на скатерть рядом с тарелкой. Вынув из кармана крепдешиновый носовой платок, он тщательно протер свой стакан, налил в него мутной жидкости из бутылки с водой, проглотил лекарство и сказал:

— Вас удивляет то, что я заговорил с вами?

— Отчего же? — вежливо отозвался Уильям.

— Но это удивительно! Я положил себе за правило никогда не разговаривать с попутчиками. По правде говоря, я предпочитаю ужинать в купе. Но с вами мы встречаемся не в первый раз. Вы были так добры, что позволили мне сегодня днем лететь в вашем самолете. Я очень признателен вам за эту услугу.

— Не стоит благодарности, — сказал Уильям. — Рад, что смог помочь.

— Это был поступок англичанина — поступок соотечественника, — сказал маленький человек с безыскусной простотой. — Надеюсь, что настанет день, когда я смогу отплатить вам за вашу доброту… Наверняка настанет, — грустно добавил он. — Это одна из приятных, хотя подчас и обременительных привилегий человека моего положения — расплачиваться за получаемые услуги. Как правило, в несопоставимых масштабах.

— Прошу вас, забудьте об этом, — сказал Уильям.

— Я так всегда и делаю. Я стараюсь не препятствовать исчезновению из памяти приятных, но мимолетных дорожных впечатлений, однако опыт показывает, что рано или поздно мои благодетели напоминают мне о них… Вы едете до Лазурного берега?

— Нет, только до Марселя.

— Я обожаю Лазурный берег. Стараюсь бывать там ежегодно, но мне это не всегда удается. У меня столько забот — что естественно, — а зимой я очень много занимаюсь спортом. У меня в Центральных графствах есть маленькая псарня, держу там гончих.