— Что, я не имею права взять с собой цветы? — ощетинился Ангель.

— Имеете, имеете, — уступил Жакмор. —А чем вы будете их поливать?

— Водой, — сказал Ангель. — А потом, знаете, на море тоже идут дожди.

— Наверняка, — согласился психиатр.

— Не стройте такую рожу, — сказал Ангель. — Глядя на вас, хочется плакать. Можно подумать, что вы теряете друга!

— Так оно и есть, — ответил Жакмор. — Я успел вас полюбить.

— Я тоже, — сказал Ангель. — Но все-таки ухожу. Одной любви к вам недостаточно для того, чтобы остаться; зато ненависти к другим вполне хватает на то, чтобы уйти. Только зло заставляет нас действовать. Мы трусливы.

— Не знаю, трусость это или нет, — сказал Жакмор, — но на сердце тяжело.

— Чтобы не было слишком тяжело, я привнес в путешествие легкое ощущение опасности: отсутствие продуктов, небольшая дырка в корпусе и ограниченное количество питьевой воды. Ну как, легче?

— Ненормальный, — зло буркнул Жакмор.

— Таким образом, — продолжал Ангель, — с моральной точки зрения это будет трусостью, а с материальной — храбростью.

— Это не храбрость, это глупость, — прервал его Жакмор. — Не надо смешивать одно с другим. А потом, в моральном плане что вы в этом находите трусливого? Трусом не становятся только потому, что кого-то не любят или перестают кого-то любить. Вот и все.

— Мы сейчас снова запутаемся, — остановил его Ангель. — Каждый раз, когда мы начинаем беседовать, нас заносит в глубокомыслие. У меня появляется еще одна причина для ухода: я не смогу подавать вам плохие идеи.

— Можно подумать, что остальные подают мне хорошие, — пробормотал Жакмор.

— Да, это правда, простите меня. Я совсем забыл о вашей пресловутой пустоте.

Ангель усмехнулся, юркнул внутрь лодки — там что-то заурчало — и тотчас оттуда вынырнул.

— Все в порядке, — сказал он. — Я готов. Впрочем, даже лучше, что она воспитает их одна. Я бы все время оспаривал ее решения, а мне так ненавистны эти споры.

Жакмор смотрел на светлую воду, которая увеличивала размеры гальки и водорослей. Красивое море почти не шевелилось; еле слышный всплеск, лопнувший пузырек в растворе мокрых губ. Он опустил голову.

— Да, вот еще что, — спохватился он. — Не устраивайте фарса.

— У меня это никогда не получалось, — сказал Ангель. — Теперь, хочешь — не хочешь, надо форсировать. Я больше не могу отступать.

Он спустился с мостика и вынул из кармана спичечный коробок. Наклонился, чиркнул спичкой и поджег просмоленную щепку, вылезающую из последней шпалы.

— А вам, — отметил он, — не придется больше об этом думать.

Они следил за голубым огненным язычком, вылизывающим деревянный рельс. Вспыхнуло и устремилось вверх пожелтевшее пламя. Затрещало почерневшее дерево. Ангель поднялся на борт и скинул трап на песчаный берег.

— Вы не берете его с собой? — отвернувшись от горящих рельсов, спросил Жакмор.

— Не понадобится, — ответил Ангель. — Хочу вам признаться: я не переношу детей. До свидания, старина.

— До свидания, сукин вы сын.

За спиной Жакмора фыркал и чихал огонь. Ангель улыбался, но его глаза подозрительно блестели. Он спустился в рубку; раздалось чудовищное бульканье, и деревянные ноги забили по воде. Ангель поднялся на капитанский мостик и встал у штурвала. Корабль отчалил и стал быстро удаляться от берега; сначала над волнами поднялась ватерлиния, затем, по мере увеличения скорости, показались шагающие и вспенивающие водную гладь ноги.

Ангель, превратившийся на таком расстоянии в маленького игрушечного капитана, поднял руку. Жакмор махнул ему в ответ. Было шесть часов вечера. Огонь бушевал вовсю, и — чем не повод? — психиатру пришлось покинуть пристань. Он вытер лицо. Густой дым клубился, закручиваясь в огромные, оранжево просвечивающие кольца. Гигантские завитки поднялись над скалой и устремились прямо в небо.

Жакмор вздрогнул. Он только сейчас понял, что все это время жалобно мяукал от горя и боли, как мог бы мяукать кастрируемый кот. Психиатр закрыл рот, неловко напялил ботинки и направился к склону. Перед тем как начать подъем, он бросил последний взгляд на море. Еще не угасшие лучи солнца высвечивали что-то крохотное, сверкающее, двигающееся по воде. Совсем как плавунец. Или плавук. Или паук. Или что-то, шагающее само по себе по воде с Ангелем, самим по себе, на борту.

Сидя у окна, она смотрела сквозь свое отражение вдаль. Перед ней сад карабкался на скалу, тянулся к косому солнцу каждой травинкой, каждым листком за последней предзакатной лаской. Заблудившись в своих размышлениях, Клементина чувствовала себя слабой и присматривала за собой — мало ли что там внутри.

Услышав далекий перезвон колоколов, созывающий к вечерне, она вздрогнула.

Решительно вышла из комнаты. В саду их не было. Обеспокоенная Клементина спустилась по лестнице и ворвалась на кухню. Из прачечной доносились плескания Белянки.