Относительно герцога Лонгвильского Король говорил, что, хотя тот и был сыном человека, вера которого казалась сомнительной, а слова и чувства часто расходились, все же он был мелкой фигурой и не мог даже помыслить о крупном заговоре в размерах государства, а его дядя, граф Сен-Поль, обладал разумом столь же глухим, как его слух, — полная глухота делала его почти неспособным услышать что-либо, кроме охотничьих труб и рожков, и заняться чем-нибудь, помимо охоты.

Больше всего следовало опасаться дома Гизов, как по причине его многочисленности, так и вследствие близости Лотарингии, откуда он происходил. Гизы всегда вынашивали козни против Франции, поддерживая сумасбродные претензии графства Прованс, расхваливая его без всякого на то основания.

Среди тех, кто во Франции носил имя Лотарингии, самыми значительными фигурами были герцог Гиз и его дядя, герцог Майенский. Первый был скор более на словах, чем на деле, пользовался кое-каким успехом и людям малосведущим казался способным на многое, однако его лень и праздность были таковы, что он думал лишь, как бы потешить себя, ум же его был короток.

Герцог Майенский, напротив, был человеком умным, опытным и рассудительным, хотя еще недавно в его голове теснились все злые помыслы, которые подданный может иметь против своего Короля и страны, в которой родился. Вряд ли герцог и впредь останется таким: перенесенных им страданий достаточно, чтобы у него не возникало более желания снова испытывать судьбу. Была надежда, что безумства молодости сделают его мудрее.

Поодиночке эти принцы не представляли собой опасности, чего нельзя было бы сказать, вздумай они объединиться.

Он не хотел связать себя с ними родственными узами через своих внебрачных детей, предназначая тех скорее дворянам, для которых это было бы большой честью. К чему раздувать и без того непомерное тщеславие этих принцев, которым могло бы взбрести в голову, что его законные дети им обязаны, хотя бедственное состояние их дел было известно. Он не благословил бы брака герцога Вандомского, если бы жена, которую он ему дал, не стала богатой наследницей.

В разговоре с герцогом Король признал, что шевалье Вандомский добр, приятен и любезен, а потому он желает всеми силами способствовать его продвижению: помимо сана верховного приора Франции, который он уже получил, он мог бы без труда сделать его богатым, значительно увеличив его доходы. К тому же он не прочь назначить его командующим флотом и королевскими галерами, доверить ему управление землями Лиона и Прованса, что позволило бы ему в будущем лучше служить его законному сыну — будущему Королю.

Он сообщил также о своем намерении связать судьбу сына госпожи де Верней с Церковью и сделать из него кардинала: располагая рентой в сто тысяч экю, тот смог бы быть очень полезен Риму, где требовался человек таких качеств, дабы достойно отстаивать там интересы Франции.

В его планы входило выдать м-ль де Вандом за герцога де Монморанси. Прежде он хотел выдать ее за маркиза де Росни, следуя совету кардинала дю Перрона, который убеждал его в том, что благодаря этому браку тот станет католиком, но Бог распорядился иначе. Когда-то он желал отдать ее герцогу де Лонгвилю: был заключен контракт об этом с его матерью и герцогиней де Бофор, но они так мало значения придавали этому союзу, что он уже не возвращался более к этому замыслу. А вот герцог де Монморанси, которому он ее предназначал, был красавец и душа-человек. К тому же де Монморанси так хотел удостоиться чести породниться с Королем, что отверг богатую наследницу де Шемийи.

О его дочери де Верней речи не было, поскольку знали: она предназначалась старшему сыну де Креки, внуку Короля, которому он хотел передать в управление Дофинэ, желая видеть его главным губернатором провинции, где он был лишь королевским наместником.

После этой речи он дал знать герцогу, что часто говорил обо всем этом с Королевой, желая, чтобы она была в курсе его намерений. Ему было бы спокойней, если бы она не была так зависима от принцессы Конти 47, чьи ухищрения невероятны; эта принцесса и ее мать отравляли рассудок Королевы, и хотя он и старался предупреждать ее об их уловках, всего предвидеть он все же не мог.

Он рассказал герцогу, что однажды для того, чтобы открыть глаза Королеве, уговорил ее, когда ее особенно настраивали против маркизы де Верней, притвориться, будто она замышляет что-то против маркизы, и сообщить им об этом, чтобы проверить, не предупредят ли они об этом тотчас маркизу, хотя при Королеве они метали громы и молнии против нее. Королева последовала его совету и сообщила им о том, что якобы было намерение похитить ее на паромной переправе в Аржантё. Дамы клюнули на приманку и через герцога де Гиза предупредили маркизу: тот исполнил поручение с таким рвением, что после того, как маркиза пожаловалась Королю, Королева была вынуждена признать ум и изобретательность этих женщин, которых при дворе занимали лишь интриги.

Из всего вышесказанного следует, что разум и рассудительность Короля имели глубокие корни; но поскольку в дальнейшем события приняли совсем иной оборот, становится ясным, насколько справедливо распространенное мнение: человек предполагает, а Бог располагает. Зачастую своим Провидением Он вызывает действие, обратное человеческим вожделениям.

Хотя Король был настолько мудрым, что по праву мог бы считаться величайшим королем своего века, однако справедливости ради следует признать, что он был ослеплен отцовскими чувствами, не ведал о недостатках своих детей и был настолько снисходителен по отношению к ним, что зачастую поступал совсем не так, как следовало.