Вместо того чтобы, следуя примеру умных людей, избегать зависти окружающих, довольствуясь умеренной властью либо скрывая свои возможности, маршал хотел властвовать над всеми и заставить окружающих поверить в то, что в его силах даже невозможное, даже такое, на что никто не отваживается из страха быть наказанным. Маршал был человеком рассудительным, однако дерзким в своих поступках, стремящимся во что бы то ни стало добиться своего, порой не имея на то достаточных средств, и получить результат, не останавливаясь на полпути.

Он отличался подозрительностью, нрав имел легкий и изменчивый, думая, что неприятен окружающим, поскольку является чужестранцем: тут он судил о других по себе — будучи человеком амбициозным, он терпеть не мог мысли, что обязан кому бы то ни было, и полагал, что стоит ему сделать что-нибудь важное для любого из своих друзей, как тот начинает способствовать его падению, чтобы не быть ему ничем обязанным. По его мнению, его положение было таково, что обращать на чье-то недовольство внимание было ниже его достоинства, при этом он сам не скрывал своих предпочтений и настроений, так что терял преданных ему людей, а это было причиной многих его бед; поскольку дворы полны льстецов и человек с положением не останется там в одиночестве, он был окружен многими, дававшими ему поводы ненавидеть своих друзей.

Но еще большим злом была его подозрительность: думая, что он никем не любим, он пожелал править посредством устрашения — весьма заурядный прием в стране, так ненавидящей раболепство; и то, что он опирался на него, выстраивая свою судьбу, явилось причиной его падения; он пытался упрочить свою власть за счет того, что на деле разрушало ее.

Можно утверждать, что все его устремления были направлены на благо государства и службу Государю, как и обеспечение своей семьи, однако любые его проекты, даже неплохие, дурно исполнялись, и хотя его неосторожность и была его единственным преступлением, те, кто не был осведомлен о его намерениях, сомневались в его могуществе.

Ни одному государю не понравится видеть возле себя всесильного правителя, который не был бы обязан этим ему и вел себя независимо, — это в гораздо меньшей степени верно, если государь молод, то есть пребывает в том возрасте, когда слабость и отсутствие опыта в делах сказываются, и весьма серьезно.

В самом деле, как было бы хорошо, чтобы маршал умерил свои аппетиты, и не столько в своих собственных интересах, сколько в интересах своей госпожи — поистине: будь он менее амбициозен, она была бы более счастливой.

Однако Господь пожелал, чтобы та, которая никак не была замешана в его грехах, разделила его немилость, в которую он впал: так добродетель, словно солнце, подвержена затмениям. Однако не будь она страстотерпицею, не быть бы ей такой величественной — подобно тому как есть добродетели, которые могут засиять лишь в великом, есть и такие, что могут обнаружиться лишь в малом и ничтожном.

Этот человек старался внушить всякому веру в свое могущество, а министров удивить видимостью расположения к нему Королевы, дабы полностью распоряжаться их волей и заставить действовать по его указке, а не согласно приказам Королевы. Однако нужно отдать им должное — они шли, твердо ступая по этим терниям, следуя своей совести и стараясь скрыть его промахи. Понимая все же, что его могущество было из разряда скорее губительных, чем плодоносных, они никогда не считали его достаточно большим, чтобы принудить себя к низким, противоречащим долгу поступкам.

Однажды г-н де Вильруа, благодаря предполагавшемуся браку между его внуком и дочерью маршала более близкий к нему, получил от Королевы, никогда не отказывавшей в милостях, кроме тех случаев, когда они противоречили благу государства, вознаграждение, а маршал д’Анкр попросил его секретаря о двух вещах: ни в коем случае не выдавать этого вознаграждения и объявить Королеву виновницей отказа, обратив весь гнев на нее.

Секретарем этим был я. Я попросил его извинить меня за то, что не могу исполнить его просьбы, поскольку знал, что Королева не в состоянии отозвать милость, да и ему самому не пристало бросать на повелительницу тень подозрения в ошибке, которой она не совершала.

Эти доводы не удовлетворили маршала, но я не отступился от своего и не повиновался его приказам задержать патенты, предпочитая утратить его расположение, чем действовать во вред Королеве. Этот поступок сделал меня его непримиримым врагом, и он думал теперь только о мести. Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду, однако это чрезвычайное зло не назовешь обычным. В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей, попытается располагать как своим не только сердцем, но и честью подчиненного.

Итак, поскольку месть кует свое оружие из того, что находится под рукой, маршал попытался убедить Королеву, будто я пристрастно отношусь к ее дочери, якобы моей любовнице, что я нахожусь в тайном соглашении с принцами, а также что однажды я будто бы сказал ему по поводу восстания вельмож под руководством Господина Принца следующее: недурно было бы Королю, явив свою власть и усмирив слишком заносчивых, выступить и в роли отца, призрев нуждавшихся в жалости.

Продолжая подобным образом нападать на меня, он не прекращал попыток использовать меня и Барбена для того, чтоб выпрашивать для себя Суассон, который вот-вот должен был пасть. Мы чинили ему препятствия из опасения, что он через Королеву насоветует Королю воевать, дабы обогатиться на ссорах и распрях.