Пол смачно сплюнул в ответ.

— Так ты хирург?

— Ну да, хирург. Меня зовут отец Вильямсон. На самом деле я не специалист, но делал кое-какие операции в Корее. А что там с девушкой? Болевой шок? Истерия?

— Я не знаю.

Они молчали, пока не вернулся отец Мендельхаус. В одной руке у него была сумка, в другой — коричневая бутыль. Он держал ее за горлышко щипцами. Когда священник проходил мимо фар, Пол заметил, что бутыль слегка запотела. Мендельхаус поставил ее на тротуар, затем повернулся к Полом, который по-прежнему скрывался в тени.

— Молодой человек, вы могли бы встать за изгородь и раздеться? Вам надо натереться этим маслом.

— Мне что-то не хочется.

— Не волнуйтесь, масло простерилизовано. Возможно, оно покажется вам немного горячим, но это только антисептик и дезодорант. Масло уничтожит ваш запах и даст вам какую-то защиту от случайно попавших микроорганизмов.

Немного подумав, Пол решил довериться священнику. Он отнес горячую бутыль в кусты, разделся и окатил себя теплым ароматным маслом. Затем, натянув одежду на мокрое тело, он подошел к машине скорой помощи.

— Садитесь назад, — сказал ему Мендельхаус. — Не бойтесь, вот уже несколько недель в салон машины никто не заходил. А как вы, вероятно, знаете, микроорганизмы, не попавшие в организм, погибают через пять-шесть часов. Они передаются с кожи на кожу, или если человек берет в руки предмет, к которому недавно прикасался гипер.

Пол осторожно забрался внутрь. Мендельхаус отодвинул защитное стекло и обратился к нему с переднего сидения:

— Вам придется указывать нам дорогу.

— Езжайте прямо по бульвару. И скажите, где вы достали бензин для этой машины?

Священник ответил не сразу.

— Это наш секрет. Ну да ладно… Я расскажу. В гавани заякорен танкер. Люди покидали город слишком быстро, чтобы позаботиться о нем. Машин было мало, и топлива в Галвестоне хватило всем. Чуть дальше на север их бросали на дорогах, где попало. Однако наш остров расположен в стороне от основных междугородных трасс, поэтому за бензином к нам никто не приезжал. Сейчас мы пользуемся техникой, оставленной в ремонтных мастерских. К сожалению, у большей части машин что-нибудь не в порядке, а механиков для их починки у нас нет.

Пол не стал упоминать, что он знает эту работу. У священника могли появиться плохие идеи. Он замкнулся в мрачном молчании. А машина тем временем мчалась к побережью. Пол смотрел на затылки священников, чьи силуэты четко выделялись на фоне освещенного фарами асфальта. Они совершенно не беспокоились о своей болезни. Мендельхаус был небольшого роста, с коротко подстриженными белокурыми волосами и густыми бровями. Его худощавое аристократическое лицо выглядело болезненно-серым, но довольно веселым и симпатичным. Таким могло быть лицо аскета, но из-за проворных синих глаз оно казалось слишком живым и подвижным для мистика, погруженного в свой внутренний духовный мир. Вильямсон же был проще и несмотря на черную сутану выделялся флегматичным видом.

— Как вам нравится наш план? — спросил отец Мендельхаус.

— Какой еще план? — ворчливо буркнул Пол.

— Как? Неужели юноша вам ничего не рассказал? Мы хотим сделать этот остров убежищем для гиперов — для тех людей, которые решили очистить себя от похоти касаний и обратить свои взоры на воссоздание разрушенного мира. Мы даже пытаемся изучать вновь обретенные свойства психики. У нас есть такие замечательные умы, как доктор Рельмон из фордхэмского госпиталя и отец Сейс из Нотр-Дама. А недавно два биолога из бостонского университета…

— Неужели кожистые пытаются вылечить чуму? — с изумлением спросил Пол.

Мендельхаус весело рассмеялся.

— Я не говорил о лечении, сын мой. Я говорил о ее исследовании.

— А зачем?

— Чтобы знать, как с ней жить. Вещи становятся злыми только из-за неправильного отношения к ним — этому нас учит философия древних. Возьмем, к примеру, морфий. Как одно из творений Создателя, он безусловно хорош — особенно, если его в малых дозах используют для ослабления боли. Когда же им злоупотребляет наркоман, морфий превращается в зло. Мы помним об этом, изучая невродерму.

Пол презрительно фыркнул.

— Вся ясно. Значит, проказа становится злом только в том случае, если больной злоупотребил микробом, верно?

Священник снова засмеялся.

— Тут вы меня срезали. Но я не философ. И вам не следует сравнивать невродерму с проказой.

Пол вздрогнул.

— Ах, мне не следует, черт вас возьми? Да она в сотню раз хуже!

— Вот как? И вы можете объяснить мне, чем она хуже? Возможно, вы знаете симптомы?

Пол замолчал, перебирая их в уме: бесцветные пятна на коже; небольшое, но постоянное нервное возбуждение; галлюцинации и безумное желание заражать других. Все это казалось ему довольно плохим. И он перечислил симптомы вслух.