– Что с тобой? – спросил Макгрегор. – Ты какой-то сам не свой. Опять, наверное, баба? Господи, да когда же ты угомонишься!

За ленчем он сообщил, что они собираются обкатать машину, поехать на Лонг-Айленд и, может быть, переночевать там где-нибудь. Почему бы мне не присоединиться к ним?

– У меня назначена встреча с Ульриком, – объяснил я.

– Ну и чудесно, – сказал Макгрегор, – зови с собой твоего Ульрика. Я от него не в восторге, но, если это тебя хоть чуть-чуть развеселит, мы его обязательно захватим, чего там.

Я стал ему объяснять, что Ульрик не так уж и обрадуется этой поездке, но он и слушать не хотел.

– Поедет, – уверенно заявил он. – Предоставь это мне. Мы поедем к Монтаук-Пойнт или на Шельтер-Айленд и там расположимся. Не бери в голову – все будет отлично. А насчет твоей Дженни, которая так тебя извела, – никуда она не денется. Не рассусоливай с ними, вот что я тебе скажу. Верно, Тесс? – И он так ткнул под ребро свою жену, что у той перехватило дыхание.

Тесс Моллей была, что называется, недотепой, добродушной ирландской недотепой. Я не встречал более покладистой женщины. Широкозадая, с оспинами на лице, с редкими бесцветными волосами (начинала лысеть), она была тем не менее веселой и компанейской теткой, готовой всегда откликнуться на первый же сигнал вступить в бой. Макгрегор женился на ней из чисто практических соображений. Они никогда не демонстрировали миру нежной обоюдной любви. Вряд ли и плотские инстинкты влекли их друг к другу: он честно признался мне вскоре после свадьбы, что секс большой роли для нее не играет. Она не возражала против того, чтобы ее иногда употребляли, но никакого особенного удовольствия при этом не испытывала. «Ну, ты уже заканчиваешь?» – спрашивала она время от времени, и если процедура затягивалась, она могла попросить принести ей выпить или чего-нибудь поесть.

– Она до того меня довела, что я притащил ей газету и сказал: «Теперь поехали, а ты читай, да только смотри не пропусти страничку юмора».

Я предполагал, что нам придется долго уговаривать Ульрика: он совсем нечасто встречался с Макгрегором, но всякий раз сокрушенно покачивал головой, как бы говоря: «Уму непостижимо!» Но на этот раз состоялась почти сердечная встреча. Ульрик находился в ожидании солидного чека за новый сорт консервированных бобов и вполне был готов отложить на время работу. Он только что выбегал из дома за спиртным. Никаких звонков от Мары, конечно, не было. «И не будет, – уверил меня Ульрик, – ни на этой неделе, ни на следующей. Ну-ка выпей!»

Макгрегор был потрясен журнальной обложкой, которую как раз заканчивал Ульрик.

– Я и представить себе не мог, что вы такой молодец, – ляпнул он с обычной своей бестактностью.

– А могу я спросить, что же вам так нравится в таких работах? – спросил Ульрик.

Макгрегор еще больше зауважал его. А жена Макгрегора между тем углядела прекрасную, по ее мнению, акварель.

– Это вы нарисовали? Ульрик кивнул.

– Я бы купила эту вещь, – сказала она. – Сколько вы хотите? Ульрик ответил, что он с радостью отдаст ее, когда закончит.

– Вы считаете, что она еще не закончена? — воскликнула Тесс. – А по-моему, с ней все в порядке. Не важно, я беру какая она есть. Хотите двадцать долларов?

– Да ты послушай, дурочка, – Макгрегор с воловьей игривостью двинул свою жену так, что у нее чуть не выпал из руки стакан, – человек говорит, что работа еще не закончена. Что же ты хочешь сказать, что он обманщик?

– Я не говорю, что она закончена, и не выставляю его обманщиком. Я говорю, что она мне и в таком виде подходит, и хочу ее купить.

– Ну так плати же, Христа ради, и дело с концом!

– Но я в самом деле никак не могу отдать ее, – сказал Ульрик, – ведь это просто набросок.

– Не важно, – сказала Тесс Моллей. – Мне нравится. Я вам даю тридцать долларов.

– Но ты же только что говорила – двадцать! – взревел Макгрегор. – В чем дело? Спятила ты, что ли? Никогда не покупала картин прежде? Слушайте, Ульрик, да отдайте ей эту штуку, а то мы никогда не сдвинемся с места. Мне хочется засветло порыбачить немножко. Как вы? Конечно, этому-то типу, – он ткнул пальцем в мою сторону, – рыбная ловля ни к чему. Ему бы развалиться где-нибудь, уставиться в небо и мечтать о любви или о том, как добыть монету. Ладно, пора ехать. Ага, вот это верно, прихватите бутылку, нам захочется хлебнуть по дороге.

Тесс сдернула акварель со стены и положила на стол двадцать пять долларов.

– Лучше возьмите с собой, а то кто-нибудь их стянет, пока нас не будет.

Мы уже выходили из квартиры, когда я остановился: надо было оставить на двери записку для Мары.

– Ох, что за дурацкая идея, – сказал Макгрегор, – пусть немножко попсихует, они это любят. А, Тутси? — И он снова ткнул жену под ребро.

– Еще раз так сделаешь, – сказала она, – я тебя приласкаю этой бутылкой! Я не шучу.

– Она не шутит. — Макгрегор обернулся к нам, сверкнув никелево-платиновой улыбкой. – У нее сегодня хорошее настроение, а то бы она меня так долго не терпела. Верно, детка?

— Да заткнись ты! Лучше смотри, куда едешь. Не хватало, чтоб мы и эту машину расколошматили.

– Мы?! — завопил он. – Господи Иисусе, вот это мне нравится! А кто врезался в молоковоз на Хелпсайд-Тернпарк средь бела дня, хотел бы я знать?