— Он же ниггер. Ты ведь за них, разве нет?

— Не ниггер, а негр. А тебе бы понравилось, если бы я обозвал тебя жидом?

— Говноед.

Спорт — развлечение для идиотов, поучал нас Дэнни, не что иное, как уловка, способ заставить забыть, как эксплуатируют рабочих — наших родителей. Бадди О’Коннор, Джерри Хефферман и Пит Морин — все классные игроки, но, сознают они или не сознают, всего-навсего капиталистические холуи.

Наших учителей Дэнни тоже умел довести до точки кипения. Он допытывался, почему в нашем учебнике по истории не упоминается Спартак и ничего не сообщается о попытках Антанты подавить русскую революцию в 19-м году.

— Не те книги читаешь, Фельдман, — говорил историк.

— Съел? Садись, коммунист паршивый.

— А что, если скинуться и отправить его в Россию? Что скажете, ребята?

Мученичество свое Дэнни нес с гордостью. Мало-помалу, шаг за шагом он внедрялся в Кадетский корпус [79] и Ученический совет ФСШ. Сегодня он всего-навсего рядовой ученик, а завтра уже старший кадет, имеет доступ к нашему подвальному арсеналу; и вот уже Ученический совет дозревает до того, что сочиняет петицию с требованием выдачи на обед бесплатного молока и запрета бить ремнем. Меж тем нас в эту пору, когда мы начали отращивать бороды и переходили из девятого в десятый класс, интересовало уже не то, сколько голов забьет «Ракета» Ришар, а то, как соблазнительно скидывает с себя одежды Лили Сен-Сир в театре «Гейити». Предмет нашего последнего помешательства, мисс Сен-Сир, бесподобно изображала Леду с лебедем, но Дэнни и ее не одобрял.

— В жизни не встречал такого сборища разложенцев, — говорил он.

— Да ты хоть ее видел?

— Это же класс!

— Она бреет мохнатку.

— Ты не понимаешь, это же искусство. Она раздевается под классическую музыку.

Дэнни прочел нам лекцию о правах женщин — мурыжил часа два. Сказал, что стриптиз — одна из форм разложения капитализма, и, обратившись к Шубинеру, спросил:

— А тебе, интересно знать, понравилось бы, если бы твоей матери пришлось раздеваться на сцене догола?

Принимая во внимание габариты миссис Шубинер, не приходится удивляться, что мы буквально повалились от хохота.

— Смотри, как бы я не заехал тебе по уху, — прошипел Шубинер. — Нарываешься.

Нас с Дэнни, как выяснилось, кое-что роднило. Ни я, ни он, когда на школьных сборищах пели «Боже, храни короля», не присоединялись к хору. Дэнни вообще терпеть не мог королей и не верил в Бога. Я же не хотел петь «Боже, храни короля», так как не одобрял политики Англии в Палестине. Роднило нас — во всяком случае, я на это надеялся — и кое-что еще. Накануне вечером Сегал — он играл с папой в кункен — сказал:

— Слыхал про эти клубы коммунистической молодежи?

— Ну? — поддержал разговор отец.

— Слыхал, что они устраивают сходки в пятницу вечером?

— Ну? Ну и что?

— Как что? Как это что?

— Не может быть!

Сегал украдкой нацелил свою сигару на меня.

— Тебе пора делать уроки, — сказал папа.

Теперь, когда класс чуть не целиком нападал на Дэнни, я кидался его защищать.

— Дайте и Дэнни слово. У нас свободная страна.

— Скажешь тоже!

— Дэнни тебе сроду ничего плохого не делал.

— Не нравится мне его физия дурацкая, понял? Меня от нее воротит.

Мы с Дэнни после школы возвращались домой вместе, и я намекнул ему, что не прочь был бы познакомиться с ребятами, «ну и девчонками», признался я, у которых более серьезный подход к жизни. Нельзя же ограничивать себя одним спортом. И я рассказал Дэнни скабрезный еврейский анекдот, надеясь таким образом снова подвести разговор к девчонкам. Рассказал любимый анекдот Сегала про Блумберга, но едва я дошел до того, что у коммивояжера, одного из наших, был член что твой батон колбасы, как Дэнни меня оборвал:

— Ты шовинист, — сказал он.

— Шутишь? А что — это плохо?

— Уж чего хорошего. Слушай, хочешь пойти в пятницу вечером на собрание?

— Почему бы и нет?

Разговор наш состоялся во вторник. В среду я помчался в парикмахерскую Ирвинга — постричься на голливудский манер. Поддался на уговоры и подвергся косметической процедуре, сулившей избавить меня от уродливых угрей. В четверг взял из чистки спортивную куртку об одной пуговице, купил расписанный вручную галстук в магазине Морри Хефта. Надел новые брюки от костюма и был готов за час до собрания. Когда же наконец Дэнни зашел за мной, его вид меня удивил — на нем был заношенный свитер и мешковатые брюки, в которых он ходил в школу.

Спиртного на сборище не имелось. Проигрыватель имелся, но танцевать буги никто не умел. Деваха с гитарой — ее кучерявые волосы стояли дыбом — села на пол, и под ее водительством сборище стало петь одну за другой народные песни: «Джо Хилла», «Los Quatros Generales» [80] . Когда настал мой черед выбирать песню, я, приобняв сидевшую рядом девчонку, предложил спеть одну, которая начиналась так: