Эти добрые души отстали еще на предыдущем привале. Но они надеялись скоро догнать своих и не особенно тужили. Возможно, потому, что их было двое: вдвоем всегда легче.

Когда они догнали батальон, начинало светать. Горовой уже, очевидно, знал о том, что в роте потерялся боец. Лейтенант все время оглядывался. Увидев своего командира, Глоба еще издали радостно закивал ему. Хотелось броситься на шею, как родному.

Горовой, стиснув зубы, остановился у края дороги.

— Где бродили, Глоба? — накинулся он на бойца.

— Отстал, товарищ лейтенант… Не услышал…

Командир смотрел на него с ненавистью.

— Не слыхали! Оглохли! — Горовой грубо выругался. — Враг уже Днепр переходит, а вы все не слышите!.. А тут… отвечай за вас…

— Товарищ лейтенант… — Глоба хотел объяснить.

— Шире шаг! Догоняй!

Глоба прибавил шагу. Ему было тяжко и больно. Он не привык, чтобы с ним так обращались. Его, седеющего инженера, как будто высекли. Хотелось повернуться к этому беспощадному юноше, объяснить ему, как это случилось.

Однако Глоба знал устав и ничего не сказал. А слова лейтенанта врезались ему в сердце.

Временами он старался по-своему оправдать резкость молодого командира. Ведь то были дни такого высокого напряжения! Трудно подчас было владеть собой. И ничего необычного не было в том, что этот юноша с воспаленными, красными глазами так жестоко пробрал одного из своих подчиненных. Знал ли молодой командир, что этот пожилой, тихий боец еще три месяца назад обучал в институте сотни таких же, как лейтенант, зеленых ребят? Но в конце концов что было Горовому до того, чем занимался Глоба до войны: был ли он уважаемым инженером, или хлеборобом, выдающимся или малозаметным человеком? Лейтенант знал только Глобу — бойца своей четвертой роты, за поведение которого он отвечает.

Через несколько дней Горовому доложили, что боец Глоба сильно обгорел. Лейтенант помрачнел:

— Как же он?

Рассказали, что на окоп Глобы шла вражеская танкетка. Боец выхватил из ниши бутылку с горючей смесью, поднял над головой, чтобы швырнуть, и в этот момент о нее звякнула пуля. Клубы пламени окутали Глобу, ворвались а окоп. Можно было ждать, что боец выскочит из окопа — а это было бы верной гибелью. Но он не выбросился на поверхность под вражеские пулеметы. Стоял в тесном окопе, по грудь в огне. Протянул руку, выхватил из ниши другую бутылку.

— И что? — глаза лейтенанта вспыхнули.

— Попал!

— Чудесно, — облегченно вздохнул Горовой; он теперь даже пожалел, что накануне обошелся так строго с этим бойцом.

Вечером лейтенант в числе других потерь списал и Глобу, не надеясь уже больше встретиться с ним.

В институте Горовой не сразу решился подойти к слепому доценту. Встречаясь с ним в коридоре или на лекции, офицер всякий раз чувствовал себя неловко. Почему-то Горовой до сих пор помнил горький случай на марше.

Но одновременно он и гордился тем, что командовал когда-то такими людьми. Кто были они, те десятки его бойцов, молодых и пожилых, которые молча рыли окопы на рубежах сорок первого года, которые по одному слову его команды поднимались в атаку, готовые на смерть? Может быть, там были прославленные трактористы и шахтеры, поэты и инженеры, как этот уже седой теперь кандидат технических наук, что стоит сейчас за кафедрой и напамять диктует слушателям десятки сложнейших формул? Может быть… Но тогда Горовой не мог хорошо приглядеться к каждому из них. Это была стрелковая рота первой линии, и люди в ней задерживались недолго. И пусть простят ему недостаточное внимание живые и павшие!

Да, то был один фронт, это — другой. И что же удивительного в том, что сейчас перед Горовым стоит один из его прежних рядовых, стоит за новой кафедрой, высоко держа голову, иногда склоняя ее набок. Каждое его слово аудитория ловит на лету.

А ловить трудно. Иногда Горовому кажется, что он так и не сможет одолеть всего. Вот так будет биться, биться и все-таки останется позади. Не до теоретической физики было ему, когда он крался с бойцами через минированное поле к первой линии вражеских траншей… А сейчас… Иногда кажется, что это уже свыше его сил. Порой хочется махнуть рукой и искать себе другое место.

С Глобой он уже имел несколько бесед, и ни разу преподаватель даже не намекнул на тот, давний эпизод.

«Может быть, он забыл? — думал временами Горовой. — В конце концов это была мелочь… Вспышка. Потому что, если бы Глоба таил в себе обиду, разве мог бы он с такой сердечной, искренней симпатией относиться к нему? Где-то, на чем-то это сказалось бы».

Однажды Горовой с девушками-однокурсницами был у Глобы на консультации. Вначале девушки спрашивали Дмитрия Ивановича. Потом, по своему обыкновению, он сам стал их спрашивать, определяя, насколько хорошо освоен материал.