Но ничего не поделаешь: так армяне отгораживаются от беспокойной жизни остальных обитателей Старгорода.

Итак, вы идете вдоль древней неумолимой стены, по самому узкому в мире тротуару, отирая боком и задницей (если надо уступить эту тропу группе туристов) витрины, балансируя и оступаясь. Впереди у вас – низкая и глубокая арка, миновать которую – сущее наказание, ибо в спину вам гудят медленно ползущие машины, и чтобы их пропустить, надо вжаться спиной в грязные и усталые от минувших тысячелетий камни, распластаться по ним, подобрав живот и по-чаплински разведя врозь носки. И вот когда, улучив момент, вы бросаетесь к выходу из арки, справа открывается шикарный вид на витрину магазина керамики Оганесяна.

Я зашла, чтобы купить подарки перед поездкой в Москву, но вместо подарков, как обычно, купила четыре крошечных изразца с бегущей синей ланью (собираю эти изразцы уже несколько лет в надежде, что когда-нибудь облицую ими пока несуществующий камин в своем пока несуществующем доме).

Незнакомый мне мастер – средних лет лысоватый армянин с маленькими, женскими, скупыми в движениях руками – сидел за столом в окружении красок и тонких кистей, которыми расписывал заготовки. Склонясь над столом, не обращал на меня никакого внимания. И я добрых полчаса разгуливала по магазину, перетрогав и пересмотрев, кажется, весь товар – все вазочки, блюда, чашки и изразцы, – хотя за многие годы выучила наизусть керамический канон армянских мастеров.

Признаться, я больше люблю иранскую керамику – ее размытый, дымный, голубовато-зеленоватый фон, по которому снуют вездесущие вуалехвостые рыбки с томными глазами. В ней есть покой и лень, мягкость линий – что начисто отсутствует в керамике армянской, с ее цветовой жесткостью и резкой линией рисунка, где уж синий, так синий, а красный, так уж такие забористые гранаты, что зубы ломит от кислоты…

Мастер молча работал, я молча бродила, в динамиках тихо звучала какая-то армянская мелодия. Судя по тому, что фамилия художника была Оганесян, можно было предположить, что он какой-нибудь праправнук того знаменитого Давида Оганесяна, который в начале прошлого века прибыл в Иерусалим по приглашению британских властей для реставрации изразцов на стенах мечети Омара, да так и остался, основав школу армянской иерусалимской керамики.

Наконец я подошла к столу, уплатила за изразцы и спросила мастера – не родственник ли он того Оганесяна? Он помотал головой, тщательно выговаривая:

– Ноу иврит!

Я кивнула с невозмутимым видом, бормотнув:

– Вот говнюк!

Подняв на меня выпуклые черные глаза, он чистосердечно проговорил по-русски:

– Не говнюк. Просто не понимаю.

И мы разговорились.

Мастера звали Гурген, родом он из городка, что километрах в ста от Еревана, приехал сюда лет десять назад – родственник позвал, он священник в церкви Ангелов, знаете, в глубине квартала? Там, где во дворе оливковое дерево, к которому Иисуса привязали перед допросом у Каиафы, и тогда ангелы закрыли свои лица, чтобы…

– …чтобы не видеть его страданий… Хотя мне всегда казалось, что могли бы и подсуетиться – например, вознести его живым до всех этих неприятностей, нет?

Ну вот, приехал он, его женили… Жена – ливанская армянка… Да, наша керамика очень древняя – с XV века. Кютахья, Изник… все эти места. Но ведь там после резни 15 года армян больше нет; там теперь турки – вы знаете, да? Это наша национальная трагедия (и никто не вознесся живым, никто). Только про армянский геноцид в мире не говорят – заговор… Вот евреи со своим геноцидом…

– Да-да, чей больше…

– Да вы не обижайтесь… Я к тому, что настоящая традиционная армянская керамика осталась только в Иерусалиме.

Я села на табурет напротив него и, уперев локти в стол, принялась мечтательно вспоминать армянское кладбище в Ташкенте, на чьих парковых аллеях прогуливала консерваторские занятия. Немыслимой роскоши памятники из черного мрамора с золотой искрой. Античного покроя статуи юных армянских бандитов в полный рост, с пламенными стихами на постаментах: «Ты преждевременно ушел, покинув нас навек… О, наш Армен! (тра-та-та-та), великий Человек!»

В магазин заходили туристы, одна американская пара купила товару на восемьсот долларов. Художник, так же низко наклонив голову, невозмутимо покрывал яркими красками изразцы и чашки.

– Ноу инглиш, – спокойно говорил он, – ноу франсэз, ноу спэниш…

Нет, если где и стоит ругаться – так это в армянской харчевне. Я непременно завожу всех своих гостей в этот глубокий подвал церкви Крестоносцев и – так уж получается – каждый раз ругаюсь.

Кормят в заведении сносно, кухня средиземноморская, обслуживание не то что пренебрежительное, но невозмутимое. Человеку, привыкшему со второго слова становиться близким приятелем любому официанту, постные типы, не умеющие ответить на вопрос: «Что сегодня дают умопомрачительного?», кажутся оскорблением рода человеческого.

Однако, нырнув в низкую арку входа и спустившись по крутой лестнице в подземелье, ты оказываешься в пещере Али-Бабы и – всегда, всегда! – замираешь в оторопи и восторге.

Два небольших мрачноватых зала заполнены сокровищами. В желтоватом свете видавшего виды подвала мерцают слабые лампочки старинных бронзовых люстр, что свисают на длинных цепях с потолка. За стеклами высоких черных шкафов, инкрустированных перламутром и слоновой костью, подсвечены лампочками серебряные украшения из коралла, оникса, яшмы, сапфира и граната, из бирюзы и янтаря… И волей-неволей, прежде чем сесть за стол, ты, как огромная кошка, крутишь алчные восьмерки перед зазывным их мерцанием. Грохоту ножей и вилок из кухни, выкрикам официантов и ровному шуму голосов посетителей сопутствует монетное дзэньканье воды в центральном зале, стекающей в полукруглый бассейн, украшенный изразцами.