И стал спускаться вниз, мимо маклерской конторы, продуктового магазина, пансиона и кондитерской, а дойдя до небольшого торгового центра, пустого и темного, поднялся по ступенькам в аркаду и остановился перед одной из дверей. Михаил поднялся вслед за ним и удивленно присвистнул.

Большое окно рядом с дверью то ли в магазин, то ли – судя по ящикам за стеклом – в какой-то склад оказалось витриной, заставленной виртуозно сработанными моделями разных средств передвижения.

Изумительно подробно и точно сделанные легковушки, мотоциклы, автобусы, велосипеды – как старых, так и новейших моделей – занимали место на многочисленных полочках, перевернутых коробках, ступенчатых подставках. Но главное: в центре окна-витрины разлегся весенним зеленым бегемотом искусно сработанный холм, поросший деревьями, кустарником и цветами и опоясанный рельсами железной дороги. На рельсах застыли игрушечные вагончики. И всему здесь нашлось место: будке обходчика, кирпичному зданию станции с остроконечной башенкой (часы показывали полшестого), головастым фонарям, носильщику с тележкой, полной саквояжей, а также нескольким пассажирам на перроне, среди которых выделялась комично толстая дама в шляпке, с букетиком трудноразличимых цветов на тулье…

– Это что! Сейчас увидишь, как все это засвистит-затарахтит. Ты будешь поражен! – И Леня толкнул дверь.

Они вошли в магазин, вернее, друг за другом протиснулись в щель между ящиками и полками. Здесь было странно тихо, затхло и сумрачно. Даже свет не горел.

– Это не всегда так, – проговорил Леня, будто извиняясь. – Время, понимаешь, – не сезон, воскресный день. Без туристов здесь все впадают в спячку. – И крикнул в глубь помещения: – Мсье Пероттэ! Мьсе Пероттэ!

В конце коридора вспыхнула вертикальная щель, там задвигались… звякнула какая-то банка или ложка, заскрипели пружины. Через минуту возник и осторожно двинулся навстречу силуэт калеки на костыле.

Леня быстро и приветливо заговорил по-французски, тот ахнул, отозвался – видимо, узнал. Они сошлись в узком пространстве между полками, где невозможно было развернуться, и принялись горячо трясти друг другу руки.

– Потом все объясню, – быстро обернувшись, бормотнул Леня и что-то сказал мсье Пероттэ, указывая на друга. Тот с готовностью кивнул, включил какой-то рычажок, озарив помещение магазина, который оказался не таким уж и маленьким. Еще один щелчок – и вдруг слегка загудело, защелкало, маленькие фонари на кольце железной дороги налились апельсиновым светом, поезд свистнул, дернулся и поехал по рельсам.

Самое удивительное, что искусственный холм медленно вращался сам по себе, что создавало абсолютную иллюзию естественного движения поезда, так как менялись декорации и пейзаж. Поезд мчался вдоль горных склонов, машинист давал гудок, обходчик сигнализировал фонарем, носильщик объезжал по перрону толстую даму в шляпке… Мимо проплыл ремонтный вагон с открытой платформой, на которой стояли рабочие в синих куртках, причем один наклонялся через борт платформы, на что-то указывая рукой приятелю… Целый день можно было стоять тут, глаз не сводя с этого механического чуда, со всех этих деятельно жестикулирующих крошек.

Наконец, все стало. Хозяин лавки – он же оказался и мастером, вернее, творцом всего этого подробного, забавного и страшно убедительного мира – повернулся к Лене и заговорил о чем-то, вероятно, грустном, сокрушенно вздыхая и качая головой. Свежее розовое лицо, длинные седые волосы, пылкая французская речь.

Иногда Леня оглядывался и отрывисто бросал:

– Они живут прямо тут, в магазине, со старой маман… Хозяин поднял плату за квартиру, они не могли платить, хозяин их выгнал, пришлось переехать сюда…

И пока Леня переводил, мсье Пероттэ печально улыбался и поощрительно кивал, будто понимал каждое слово.

Наконец, все так же улыбаясь, проговорил что-то с вопросительной интонацией – во фразе прозвучало: «…мадам Лидия?» – по чему стало ясно, что мастер спрашивает, как поживает Лида. Видимо, не знал ничего.

И Леня сдержанно ответил – надо полагать, сообщил, что мадам Лидия умерла полгода назад.

Потом они шли по улице, и Леня возбужденно говорил:

– Ты заметил, как я спокойно, достойно – о Лиде? Я доволен собой. Я доволен. Вот так и надо – перед чужими… – И вновь голос его осекся, он поднялся на крыльцо кондитерской и рванул на себя дверь.

Это был светлый благоуханный рай, исполненный ароматов корицы, кардамона, гвоздики и ванили. Невысокая деревянная перегородка делила помещение на магазин и собственно кондитерскую с тремя столиками. За стеклянным прилавком-витриной, уставленной цветными грядками пирожных и булочек, стояла крупная женщина средних лет с короткой стрижкой пшеничных волос, так напомнивших ему… Она отпускала двум ребятишкам конфеты в бумажных пакетах, и на приветствие Лени – тот позвал ее чудесным именем – Сесиль! – подняла голову и вся засветилась. И опять они оживленно и быстро говорили по-французски, и Леня отрывисто бросал фразы через плечо или задавал ненужные вопросы: с какой начинкой ему взять круассан?

– С любой, – ответил Михаил, не сводя глаз с этой светлой, крупной, очаровательной женщины.

– Пошли, сядем, – сказал Леня, – нам Сесиль все сама принесет. О, ты не знаешь, она ведь отличная медсестра, она делала Лиде уколы и…

Сесиль принесла поднос с кофе и круассанами и, видимо, борясь с собой, все-таки осторожно спросила про Лиду – опять мелькнуло: «…мадам Лидия?..» – и снова Леня, сглотнув, бросил три слова, глядя в окно. Сесиль ахнула, всплеснула руками и вдруг легко, тихо заплакала.