В общем, отделался какой-то присказкой вроде этого. Я тем не менее не преминул произнести комплимент по поводу его сообразительности, и он ступил на Бэтти-стрит, став на добрый фут выше ростом, чем до похвалы.

Время было позднее, мы испытывали смешанные чувства — страха и некоторой расслабленности от изрядного количества выпитого пива — и не видели никаких признаков Тамблти.

— О чем мы вообще думали?

Пробормотав этот риторический вопрос, я намеревался лишь выразить удивление, что мы надеялись отыскать нашу иголку в уайтчепелском стогу сена, но Кейн счел нужным дать ответ, кратко изложив наш План Действий, словно я мог его забыть.

— Ох, Томми, — сказал я, подавляя улыбку, чтобы он не счел ее снисходительной, и как раз тут…

— Что с тобой, Брэм? Тебе плохо?

Неожиданно мне действительно стало плохо, ибо я услышал свое имя. И на сей раз оно прозвучало не столь вкрадчиво, как у инспектора Эбберлайна.

— Он зовет тебя? — догадался Кейн.

Я кивнул.

— Может быть, мне удастся взять его на прицел?

По логике выходило, что так, но ведь это был не обычный зов. Создавалось впечатление, будто он исходил ниоткуда и отовсюду одновременно.

«Сто-кер, Сто-кер». Он взывал ко мне, но с какой целью: привлечь мое внимание, сбить с толку или напугать, чтобы я убрался из Уайтчепела в свой Уэст-Энд?

К тому времени мы вернулись на Коммершиал-роуд, шум которой грозил поглотить мое имя, если он произнесет его снова. Продолжал ли он произносить его? Не знаю, но уж явно не только уличный шум вывел меня из себя, приведя в расстройство все мои чувства, как это было в храме перед явлением Сета.

Помню, как, шатаясь, я вошел в аллею, желая заставить угомониться мир и его вместе с ним, ибо, хотя мы нашли Тамблти, а точнее, он нашел нас, возник вопрос: чтонам делать теперь?

Обезумевший от страха Кейн непрестанно задавал вопросы, и, хотя я видел, как шевелятся его губы, слова казались мне какой-то бессмыслицей, и я не мог ответить. И чем крепче он сжимал мою руку, стараясь поддержать и меня, и себя, тем отчетливее я ощущал — нет, чуял…запах цветущих апельсинов. В Уайтчепеле! Бред!

Когда Кейн выпустил мою руку — он сказал, что я вырвал ее, — запах исчез, но, привалившись к кирпичной стене и наткнувшись на выступ, к счастью не острый — он меня не поранил, — я тут же ощутил новый запах: горький запах пережженного кофе. И все это время стук швейных машин поднимался от низкого окошка волнами белого света.

«Сто-кер, Сто-кер».

Зов раздавался не ближе и не громче, чем раньше, но это был единственный звук, остававшийся четким и настойчивым.

Рельсовые тележки громыхали где-то невдалеке, и их тарахтение леденило мне кончики пальцев, язык ощущал терпкий вкус органно-шлифовальной музыки. Все мои чувства снова смешались, в результате чего весь мирутонул в сомнении: теперь я представляю, как сходят с ума.

Да, в прошлую субботу на улицах Уайтчепела я пережил настоящий страх, ибо всерьез полагал, будто теряю рассудок.

Спотыкаясь, я шагнул в глубь аллеи и прислонился к фонарному столбу, в свете которого небольшая толпа смотрела, как пожилой мужчина демонстрировал трюки с дрессированной белой крысой. На меня никто не обратил внимания: сочли за пьяного.

Кейн, бедняга Кейн пытался понять, что со мной происходит, но его слова и прикосновения лишь ухудшали мое состояние. Я видел страх на его лице, но не мог его успокоить. Он боялся за меня, но полагал, что мое состояние вызвано близостью нашего врага, а потому всматривался в толпу, в дальние тени, пытаясь разглядеть Тамблти. Я же в это время мог лишь цепляться за фонарный столб, таращась на мужчину и его крысу. На каком языке он говорил? На итальянском? Не могу сказать, знаю только, что его слова виделись мне зелеными, как молодая листва. И я, как зачарованный, продолжал следить за этим действом.

С помощью белой тряпицы крысу на толстой доске удалось последовательно уподобить старухе, монаху и облаченному в саван трупу. «Сто-кер, Сто-кер». Зрелище сопровождалось смехом и одобрительными восклицаниями, но, когда мужчина снял кепи и начал обходить публику, она тут же слилась с тьмой и исчезла. «Сто-кер. Сто-кер». Мы тоже покинули аллею, и тут я потерял сознание. Упал прямо в грязь, поэтому какому-то постороннему человеку, гораздо более сильному, чем Кейн, пришлось усадить меня в экипаж.

Последним, что мне запомнилось, был голос Кейна, прокричавшего кучеру мой адрес в Уэст-Энде, и слова его были солеными, пахнувшими морем. Затем я во второй раз лишился чувств, но на полпути к дому пришел в себя и услышал от Кейна, что случилось. Чувства мои пришли в норму, в чем меня убедил щипок за руку и запахи лондонской ночи.

По возвращении сюда, в дом № 17, Кейн, бедный, несчастный Кейн, как сумел, помог мне выбраться из кеба, привел в дом и уложил в постель. В ту ночь я спал так, как не спал со времен Тринити, когда после интенсивных занятий спортом валился чуть ли не замертво и, даже проснувшись, все еще чувствовал усталость. Вот и на сей раз я обнаружил, что мои чувства притупились после вчерашнего перенапряжения. Какое-то время я сидел, спустив ноги на краешке кровати, собираясь с силами, чтобы встать. Было еще темно. Как часто бывало в последнее время, я подумал о мистере Пенфолде: это казалось чем-то вроде молитвы. А когда я зажег лампу, меня воодушевил вид пляшущих язычков пламени — возможность не ощущать их на вкус, не слышать, а именно видеть, как и положено нормальному человеку. Затем я прислушался и уловил пение ранних птичек Челси. И, спускаясь вниз в ночной рубашке, я слышал лишь эхо давешнего зова: «Стокер, Сто-кер».