«Ишь, куда гнет! — подумал я. — Покойного отца призвал на помощь. — Да, отец Ризка, о котором он сейчас вспомнил, был в самом деле хорошим человеком, не чета Ризку. Он всегда защищал простых феллахов. Стоило эмиру обидеть кого-нибудь из нашей деревни, как старый бей тут же отправлялся в уездный город, а если надо, то и в Каир, поднимал шум, боролся с произволом эмира. Писал в газеты, обращался к властям, спорил, доказывал, сражался до тех пор, пока ему не удавалось добиться справедливости. Поэтому его в деревне до сих пор вспоминают добрым словом. В отличие от Ризка он не обманывал феллахов, не грабил их. И уж никогда не позволял себе наказывать кого-либо плетью. Хотя в то время у феллахов не было ни земли, ни прав. А Ризк не только избил до полусмерти Салема, но и запрятал в тюрьму своих односельчан, когда они попытались поднять голос против него.

В старые времена люди уважали отца Ризка, и по сравнению с другими эксплуататорами — эмиром и крупными феодалами — он казался им ангелом. Но Ризк превзошел в жестокости и подлости даже эмира. Сколько бед и мук натерпелись от него люди! Видимо, немало хлебнули они горя, если теперь, когда революция предоставила им свободу и землю, как о золотом времени вспоминают о годах батрачества у отца Ризка. Ризк и ему подобные издеваются над свободой феллахов. Они бессовестно грабят народ, эксплуатируют, убивая в нем веру в свободу и социализм. Прикрываясь социалистическими лозунгами, они пытаются опорочить все лучшее, что несет человеку социализм, Развеять его мечты о свободе, подорвать веру в свои силы, унизить и растоптать его достоинство. Разглагольствуя о социализме, Ризк и его приспешник Исмаил плюют в души людей, сеют страх в их сердцах, пробуждая в них ненависть и злобу. Они достойны самого сурового наказания. И вот сейчас Ризк расточает улыбки, как артист на эстраде. Ему не удалось сломить борцов. Они еще скажут свое слово. Эти люди — настоящие герои. И таких, как они, много. Только мы их не замечаем.

Мы радуемся жизни, восхищаемся солнечными закатами, наслаждаемся ночной прохладой, вдыхаем аромат цветов, любим женщин, играем с детьми, читаем книги, спорим об искусстве, с замиранием сердца слушаем музыку Бетховена и стихи Шекспира, мечтаем о встрече с настоящими людьми, нередко не подозревая, что они рядом с нами и порой, может быть, нуждаются в нашей помощи.

Как это несправедливо! Что скажут потомки, узнав о нашей близорукости?..»

Мои размышления были прерваны внезапно, толчком в бок.

— Ты только посмотри, — с трудом сдерживая смех, шепнула мне Инсаф. — Взгляни на нашего Хиляля Волкодава! Каков? Расфуфырился, надушился, будто артист какой. Я и в Каире таких не видела. Да он, никак, и кремом намазался! А может, и губы подкрасил? — Не удержавшись, Инсаф прыснула. Стоявшие рядом с ней женщины засмеялись. Хиляль, смутившись, стал протискиваться к выходу, яростно работая локтями и бормоча что-то себе под нос. Люди оживились, послышались веселые реплики и смешки.

Ризк терпеливо ждал, пока феллахи утихомирятся. Он давал им вволю нашуметься и посмеяться. Пусть люди повеселятся, он подождет. Стараясь сохранять спокойствие, он по-прежнему играл роль добродушного и приветливого хозяина. Но судя по тому, как ходили ходуном желваки и постукивали по столу пальцы, роль эта давалась ему нелегко.

Наконец, подняв правую руку, он крикнул:

— Давайте прочтем «Фатиху» во славу нашего пророка, да благословит его аллах, и опять займемся нашими делами!

Затем, окинув взглядом зал, уже окрепшим голосом продолжал:

— Мне кажется, мы собрались сегодня здесь, чтобы подтвердить свое доверие нашему руководству кооператива и комитета АСС. Как говорится, кто старое помянет — тому глаз вон. Давайте же простим друг другу все прежние грехи и обиды и начнем новую страницу нашей жизни. Не станем держать зла. Забудем старые распри. У нас есть руки, есть машины, есть желание работать. Давайте же примемся за дело и будем дружно трудиться на благо всей деревни…

— Опять норовишь обвести нас вокруг пальца? Не выйдет! — перебил его Абдель-Максуд, вскочив со своего места. — Хватит, в тюрьме мы поумнели. Такого насмотрелись, что, если все рассказать, волосы дыбом встанут. Можем и вас просветить. Знаете вы, кто в тюрьме бьет и истязает феллахов? Те же феллахи, только в полицейской форме. Будь они поумнее, не стали бы выполнять любой приказ. И в таком неповиновении не было бы никакого греха!..

— Стой, устаз! — закричал Ризк, вдруг побагровев. От его прежнего спокойствия не осталось и следа. — Ты зачем мутишь воду? Зачем подбиваешь людей на смуту? Ну, посидел в тюрьме — так что из этого? В жизни всякое бывает. Но тебя выпустили. Зачем же ты жалуешься? Пытаешься у людей слезу вышибить? Да еще толкаешь их на непослушание! Такие речи не только произносить, но и слушать опасно! Не пора ли тебе уняться?

— Это тебя пора унять! — почти фальцетом выкрикнул Абдель-Максуд. — Хочешь снова нас обмануть? Притупить нашу бдительность? Знаем мы твои уловки! Мягко стелешь, да жестко спать! Земляки! Не поддавайтесь его уговорам! Мы собрались, чтобы провести выборы. Так давайте же выберем в правление кооператива и в комитет АСС самых достойных. Вы думаете, ради чего Ризк старался упрятать нас в тюрьму? Чтобы запугать вас! Сделать послушными своей воле! Чтобы опять мог он унижать нас и бить за непослушание плетью! Но мы должны помешать ему. И это в наших силах!..

Ризк попытался прервать Абдель-Максуда, но тот только отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и продолжал говорить с прежним пылом.

Речь Абдель-Максуда произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Все заговорили сразу. На стул вскочил шейх Талба и, простирая руки, будто собирался произносить проповедь, закричал, перекрывая на время рев толпы:

— Люди!.. Все беды обрушились на нас из-за этого негодяя и богохульника Исмаила… Клянусь аллахом, Ризк здесь ни при чем! Мы должны почитать его хотя бы из уважения к памяти его достойного родителя, досточтимого бея…