— Ах, Париж, Париж!.. — пропел я вспомнившуюся мне строчку из популярной песенки.

— Да ты помешался на своем Париже! — завопил Абдель-Азим, размахивая перед моим носом широкими рукавами своей галабеи. — Опять потянуло в Париж? Постыдись, года не прошло, как ты вернулся. И снова тебе подавай Париж! В свою родную деревню небось так не рвешься… Совсем парижанином заделался. Ну, аллах тебе судья. Поезжай в свой Париж. Только дома-то надо хоть немного побыть.

— Кто тебе сказал, что я хочу в Париж? — возмутился я, поймав его за рукав. — Ну откуда тебе знать, что у меня на душе? Хочешь верь, хочешь нет, но я мечтаю, клянусь аллахом, только об одном — вернуться в деревню.

— Сомневаюсь. Еще день-два побудешь в Каире и передумаешь. Знаем мы вас, городских. Небось давно забыл свою родню, а о земляках и говорить не приходится. По себе знаю, каково это — попасть в Каир… Отсюда ох как не хочется уезжать. Да и зачем тебе тащиться в такую глушь? Ты ведь не феллах. Но погостить у нас парочку недель тебе все же нужно… Что ни говори, а в нашей деревне ты родился и вырос! Я, конечно, понимаю, ты теперь стал большим человеком. Дел у тебя по горло. Вот и мечешься между Египтом и Европой.

— Ты что, издеваешься надо мной, Абдель-Азим? Зачем ехидничаешь? Ты не хуже меня знаешь, как все это произошло.

Я замолчал, чтобы не расстраивать своего брата. И подумать только, когда-то мы учились в одной деревенской школе! У нас не было друг от друга никаких тайн. Но потом наши пути разошлись. Я уехал в Каир учиться, а он так и остался в деревне. Даже начальной школы не кончил. Его семья жила очень бедно, и отец не смог учить его дальше. А в деревенской школе, известное дело, многому не научишься. Вызубрил молитвы из Корана — и то хорошо. Вот теперь Абдель-Азим и разбирает только газетные заголовки, да и то из тех, что покрупнее. Даже названия каирских улиц, где помудренее закручена вязь, ему не всегда удается прочесть.

— Да ты, наверно, редко в Каир приезжаешь? — спросил я. — Впрочем, у тебя теперь здесь Фатхи учится. Так что хочешь не хочешь, а тебе приходится тут бывать.

— А ты что, давно не видел Фатхи? Подумать только — мой сын учится в университете! Атом изучает! Аллах милостив, может, и выйдет из парня толк, ученым станет. Как их там сейчас называют, атомщики, что ли? Вроде этого твоего… Кюри. Помнится, ты как-то рассказывал о нем…

— Чем шайтан не шутит? Станет когда-нибудь твой младший ученым, как Кюри. Ты не удивляйся, что мы с ним редко видимся. Каир не деревня — тут встретиться не просто. Бывает, живут люди в одном городе и годами не видятся. Правда, твой Фатхи заходил ко мне. Когда это было? Дай аллах памяти… Да уж несколько месяцев назад… Что и говорить, Абдель-Азим, я тут совсем закрутился. Никак не могу выбраться из этого дьявольского водоворота. Вертимся мы здесь все в Каире как белки в колесе… Точно сам шайтан заступил на вахту и знай себе крутит колесо. Мне даже кажется, что это он пожирает время — откроет рот и глотает наши минуты, часы, дни, месяцы. Не успеешь оглянуться — месяца уже нет, а там другого, третьего… Глядишь — и года как не бывало. Так незаметно и жизнь проходит. А мы рассуждаем о быстротечности времени, философствуем о судьбе народа, высказываем всякие благие пожелания, до хрипоты спорим о роли интеллигенции, разводим дискуссии на самые разнообразные темы. И все слова, слова, целый поток слов. Нас захлестывают слова, а для самой жизни у нас уже не остается времени. Отказываем себе в простых человеческих радостях. У нас частенько не находится и нескольких минут, чтобы встретиться с близкими или просто приятным для тебя человеком. Да, ты прав, Абдель-Азим, тысячу раз прав — оторвались мы от жизни!.. Теряем время — теряем самих себя…

За беседой мы сделали небольшой круг и не заметили, как снова очутились на Каср-ан-Нил. Людской поток подхватил нас и бешено закрутил в водовороте, образовавшемся около витрины магазина женского платья. В этой сутолоке нас с Абдель-Азимом оторвали друг от друга. Поминая на все лады шайтана, он с трудом добрался до меня и, крепко уцепившись за мою руку, пошел рядом.

— Ну что за народ эти бабы! — в сердцах выругался он. — Будто помешались! Неужто у них нет других дел, кроме как шататься по магазинам? Можно подумать, скоро конец света. Или с завтрашнего дня всю торговлю свернут навсегда. Ну скажи мне, зачем они как сумасшедшие бросаются в эти магазины, да к тому же все скопом, будто сговорились?! Представляешь, если б наши деревенские женщины вот так, с утра до вечера, шастали по магазинам? Кто бы тогда в поле сеял и собирал урожай? Нет, ты посмотри, как они выбирают, как копаются! Эх, одеть бы всех каирских модниц в деревенскую одежду да согнать на поле, было бы дело! Вот уж где, поверь мне, они бы узнали почем фунт лиха. А то вишь как швыряются деньгами. И где только они их берут? В самом деле, скажи, откуда у ваших каирских женщин столько денег?..

— Да что с тобой? Чего ты так обозлился на них, Абдель-Азим. Тебе, я вижу, и Каир не по нутру, и люди в нем — тоже. Чем они тебе так насолили?

В ответ Абдель-Азим громко расхохотался, остановившись посреди тротуара. Шедшая за нами нарядная женщина с мальчиком испуганно метнулась в сторону, а мальчишка, оторвавшись от матери, с нескрываемым любопытством стал разглядывать смуглого великана с черными усами, в длинной до пят галабее и с крохотной такией на голове, словно хотел попять, отчего этот занятный дядя так оглушительно хохочет…

— Ну и ну! — давясь от смеха, воскликнул он. — Уж не думаешь ли ты, что я пойду по твоим стопам и променяю Каир на Париж? Нет, дорогой, не тут-то было! Поверь мне, я люблю Каир, но мне и смешно и больно видеть, как в столице Египта по улицам разгуливают женщины, одетые по парижской моде! Нет, ты только посмотри, посмотри вон на ту, что глазами стреляет по сторонам! Какова красотка, а? Юбчонка — выше колен! И как ей не стыдно появляться на людях! Посмотрел бы я на нее, если б довелось ей поработать в поле или постоять у станка! И смех и грех! Таких птичек разве что в городе встретишь! Ой аллах, здесь не соскучишься. Да и что удивляться? У нее одна забота — вводить в грех мужчин. Выставила все наружу! И еще глазами стреляет! Того и гляди — сразит наповал. Бесстыдница! Разделась почти догола, точно у реки. Таких показывают в заграничном кино… А тут на тебе — в центре Каира. Полюбуйтесь! Дожили!

— Напрасно ты так волнуешься, Абдель-Азим. Чего ты хочешь? Другие времена — другие нравы…

— Нравы, говоришь? Ничего себе нравы! Вздумалось дуре раздеться — она и рада стараться. Ей наплевать на все. Люди спешат, у них срочные дела. А она что? Мешает им, отрывает от дел. Они останавливаются, конечно, пялят на нее глаза. Положим, зрелого мужчину на мякине не проведешь. Ну а юнцам каково? Как тут не бояться за Фатхи? Да, ничего не скажешь: другие времена! Сама она и не додумалась бы так вырядиться. Увидела в кино — и собезьянничала. Куда дальше? Платье — выше колен, вихляет бедрами… А про взгляды и говорить нечего — все попятно. А откуда это, я тебя спрашиваю? Да все с твоего любимого Запада…