Подметая как-то двор, Глазычев увидел, что у пустой Мухтаровой клетки Ларионов прилаживает стремянку. Взобравшись на нее, он отодрал дощечку, на которой была написана собачья кличка, и, вынув из кармана другую дощечку, собрался приколачивать ее.

– Какого черта ты делаешь? – крикнул Глазычев издали.

– Площадь освободилась, буду заселять, – весело ответил Ларионов.

Подойдя к клетке, Глазычев поднял сорванную дощечку, лежавшую на снегу, и протянул ее Ларионову.

– Приколоти на место.

Он произнес это таким тоном, что Ларионов спросил:

– Ты что, сдурел?

– Я тебе сказал, приколоти!

И, не дожидаясь, сам полез по стремянке с другой стороны, вырвал из рук Ларионова молоток и прибил старую дощечку с кличкой Мухтар на прежнее место.

– Рано хороните моего пса, – сказал Глазычев.

– Чудило! Работать-то он больше не будет…

– Это откуда же тебе известно?

– Да у него ж задета центральная нервная система…

Глазычев посмотрел на Ларионова.

– У тебя она задета с детства, однако ты работаешь?

Вскоре Мухтар окончательно встал на ноги. Проводник подолгу гулял с ним по Крестовскому острову, сперва не беспокоя его никакими служебными командами, затем стал выводить его на тренировочную площадку в те часы, когда там никого не было.

Глазычев тотчас же увидел, что из занятий ничего не получится.

Мухтар понимал, что проводник чего-то хочет от него, но выполнить этого не мог. Он очень старался помочь проводнику, склонял свою большую, умную, простреленную голову набок, всматриваясь в губы, в руки, в глаза проводника и нетерпеливо переступая лапами. Иногда он опрометью, радостно бросался выполнять приказание – и делал не то, что велено было, а то, что случайно застряло в его раненой памяти.

Глазычев подавал ему команду «апорт», а Мухтар вместо этого бросался к крутой лестнице, судорожно цепляясь еще не окрепшими лапами, взбирался на самый верх, спускался вниз, падал с последних ступеней и, прихрамывая, подбегал (ему казалось, что он мчится во весь опор) к проводнику и ждал поощрения.

И, жалея его, Глазычев говорил:

– Хорошо, Мухтар, хорошо!..

Дуговец как-то спросил проводника:

– Ты что, начал заниматься с Мухтаром?

– Начал.

– Ну и как?

– Нормально.

– На той неделе полугодовая проверка. Успеешь поставить его в строй?

– Успею, – сказал Глазычев.

И он продолжал выводить собаку на площадку, следя только за тем, чтобы при этом никого поблизости не было. Мухтар был счастлив, что с ним снова работают.

Незадолго до прихода проверочной комиссии Глазычева вызвал начальник питомника. В кабинете, кроме Билибина, сидели Зырянов и Дуговец. Сперва они поговорили вчетвером о закупке новых собак – предполагалась для этого поездка Глазычева в город Киров, – а затем Билибин мимоходом сказал проводнику:

– Старший инструктор подал мне рапорт. Вы до сих пор не приглашали его на занятия с вашей собакой. А когда однажды он все-таки явился сам, вы тотчас же увели Мухтара в клетку.

– Было, – сказал Глазычев.

Билибин подождал, не добавит ли проводник чего-нибудь еще в объяснение своего поступка, и, не дождавшись, спросил ветврача:

– Трофим Игнатьевич, каково клиническое состояние пса?

Зырянов не успел ответить, он еще только начал пыхтеть, когда Глазычев быстро сказал:

– К служебно-розыскной работе непригоден.

– Значит, будем выбраковывать? – спросил Билибин. – Тогда надо приглашать представителя Управления.

– Товарищ начальник, – сказал Глазычев, – усыплять Мухтара я не дам.

– Постановочка! – усмехнулся Дуговец.

– Насколько я понимаю, – спокойно сказал Билибин, – младший лейтенант Глазычев не совсем верно выразил свою мысль.

– Так точно, товарищ майор. Прошу прощенья.

– Он, очевидно, имел в виду, – продолжал Билибин, обращаясь к Дуговцу, словно Глазычева здесь и не было, – имел в виду, – для чего-то повторил Билибин, – что ему жаль собаку.

– А мне своего Дона не жаль было?

– Возможно. Вы ничего об этом не говорили, но вполне возможно. Есть же люди, которые умеют переживать свое горе молча. Я даже припоминаю, что вы как-то написали мне докладную, прося выбраковать свою старую собаку и прикрепить к вам новую, молодую.

Дуговец ответил:

– Я всегда стараюсь, Сергей Прокофьевич, по силе возможности для пользы дела.

– Понятно, – кивнул Билибин. – Сейчас речь идет о том, не попытаться ли нам, списав Мухтара, оставить его на дожитие при питомнике, учитывая его заслуги.