Последующие банды все больше упрощались. Раньше, если появлялись случайные банды, братья Шмитц мгновенно узнавали и могли рассчитывать на массу верных людей. Сейчас никакого оповещения не было и в помине, не говоря уже о помощи. Наоборот, каждый был рад, когда банду накрывали. И так продолжалось в течение семи лет. Боссы сменялись, действуя все более изолированно и все быстрее освобождая место для «преемника». Приходили и уходили банды из Германии, Австрии, Италии, Албании, Румынии, Турции, Югославии, России, Белоруссии и нескольких стран Южной Америки, оставляя впечатление, что в привокзальном квартале Франкфурта проходит своеобразная международная олимпиада в области криминалитета. Важно было заявить о себе как об участнике. Некоторые вылетали уже после первых попыток, едва наскребая денег на обратный билет. Об одном торговце продовольственной лавки рассказывали, что он, не зная еще о смене власти, крикнул вдогонку банде отъявленных головорезов дружеское «адьё», в ответ на что оскорбленные латышские мафиози просто разгромили его лавку.

От владельцев и официантов кабачков, с которыми я разговаривал, мне удалось узнать, что все «авторитеты» — главари банд привокзального района — уже знали о попытках вымогательства со стороны новоиспеченной «армии» и собирались принять меры. Два дня назад в точно условленное время они расставили посты на всех важнейших улицах района. Надо отдать должное доблестной «армии» — действовала она молниеносно, так что любой стоящий на посту «свой человек» не успевал даже открыть крышку мобильника. С завтрашнего утра на каждом перекрестке будет поставлена машина с водителем, чтобы блокировать все выходы из ближайших заведений. В течение нескольких минут бригада быстрого реагирования, так сказать, должна будет нагрянуть на место, чтобы приструнить зарвавшихся «молчунов» в модных костюмах.

По крайней мере, таковы были намерения. Но, учитывая опыт прошедшей ночи и скорость, с которой «армейцы» пускали в ход оружие, совершенно очевидно, что подкрепление будет опаздывать. Я знал главаря албанской группировки, и мне был известен его засекреченный номер телефона. Я вполне мог позвонить ему и рассказать, что их машины на перекрестках не представляют никакой угрозы для новых бандитов. Они или прорвут заграждения, или устроят кровавую бойню. Но я знал не только главаря, который мне в какой-то степени импонировал — он умел молчать и думать, — но и его громил, которые были мне совсем несимпатичны. Не хотел бы я видеть их в качестве соратников. По крайней мере, сейчас. Сначала надо выяснить, что собой представляла эта чертова «армия» и кого я пристрелил вчера ночью.

Было около девяти вечера, когда Слибульский в купальном халате открыл мне дверь. Что-то бормоча о страшной усталости, он прошаркал к себе в спальню и залез под одеяло. Около его кровати валялись упаковки из-под печенья, разорванные обертки от шоколада и леденцов. По телевизору показывали баскетбол.

— Конфеты в кухне, — бросил он.

Я взял надорванную пачку, присел на край кровати и развернул одну конфету. «Леденцы „Черная смородина" из Германии», прочитал я надпись зелеными буквами на черно-красно-золотом фоне.

— Выглядит как реклама бундесвера.

Слибульский бросил на меня стеклянный взгляд, положил в рот печенье и, жуя, сказал:

— Если вещь хорошая, пусть на ней пишут хоть ХДС, хоть СПД.

— Наверное, новый сорт?

— Посмотри на пачку. Ты видишь торговую марку?

Я внимательно осмотрел обе стороны пакета из прозрачного целлофана. Они были без всякой маркировки.

— Ты думаешь, в Германии такой продукт можно так просто продать, как доски? На упаковке обязательно должно стоять, что в ней, откуда и так далее.

— Хм.

Конечно, я был рад, что Слибульский старался помочь мне выяснить про этих типов, хотя он и считал, что мне надо держаться от всего этого подальше. А чем черт не шутит, может быть, эти конфеты действительно помогут найти зацепку. Может, это один из тех следов, который, на первый взгляд, кажется непримечательным и неинтересным, а в дальнейшем может оказаться решающим. Но как эти леденцы могут помочь в моих поисках, не приложу ума — не бегать же мне с ними по городу, спрашивая у всех подряд, не знают ли они такие конфетки. Даже если бы мне и ответили: «Да, они оттуда и оттуда», что я бы дальше делал? Надо действовать иначе — выудить из Хетгеса всю информацию, выяснить, кого я убил. И чем скорее я это выясню, тем скорее забуду весь этот кошмар.

Я сунул горсть леденцов в карман пиджака и поднялся.

— Кое-кому покажу. Завтра созвонимся.

— Есть новости о бразильце?

— Они только разгребают завалы.

— Хм-хм, — пробурчал Слибульский. — Будь осторожен.

Выйдя на улицу, я на минуту задумался — не пойти ли опять в район вокзала и уже сегодня прояснить кое-что. Но мои ноги и булькающий желудок подсказали, что следует делать, и я решил отдохнуть. Зашел в какую-то забегаловку, а после этого сел в такси и поехал домой.

В доме, где я жил, на каждом этаже в конце коридора была не запирающаяся маленькая кладовка для хранения велосипедов, санок и прочего. Стоя у своей двери и вынимая из кармана ключ, я услышал какой-то треск в кладовке. Повернулся и посмотрел на темную дверь в стене. Что-то подобное я себе уже представлял: перед моим офисом, или в тихом переулке, или здесь. Не услышав никаких звуков, я спросил:

— Ромарио?

Снова что-то затрещало. Потом из кладовки высунулась нога в ботинке на платформе, а затем и вся скорбная фигура моего друга. Одежда Ромарио, прилипшая к телу, была измята и скомкана, всегда аккуратно зачесанные и блестящие от бриолина черные волосы растрепаны во все стороны, а левая половина лица усеяна какими-то крошками.