О, да, Элизабет видела, как бесконечной чередой убегали вперед месяцы и годы, как тает время в золотистом, теплом пламени.

И засыпала.

Элизабет ждала этого, но когда это произошло, оно тем не менее застало ее врасплох. Однажды ночью она проснулась от того, что кто-то осторожно вошел в ее комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Элизабет в ужасе открыла глаза. Она увидела скользящую по полу тень, и, когда на секунду лунный свет выхватил из мрака лицо мадемуазель Аррио – Шанталь! – сердце Элизабет бешено заколотилось.

– Элизабет, – прошептала Шанталь.

И сбросила с себя ночную сорочку, под которой ничего не было. У Элизабет пересохло во рту. Она так часто думала об этом мгновении, но вот оно настало, а она ничего, кроме панического страха, не чувствует. Правда, она к тому же еще и не знала, что она должна делать. Ей не хотелось выглядеть дурочкой и неумехой перед женщиной, которую она боготворила.

– Смотри на меня, – сдавленным голосом хрипло скомандовала Шанталь.

Элизабет посмотрела. Глаза ее быстро обежали стоявшую перед ней обнаженную женщину. Во плоти Шанталь Аррио оказалась совсем не такой, какой ее себе представляла Элизабет. Груди ее были похожи на два сморщенных яблока и немного провисали. Впереди выступало небольшое брюшко, а задница – у Элизабет не нашлось другого выражения – висела, как куль.

Но все это было не важно. Главное было внутри, душа любимой женщины, ее смелость и стремление быть отличной от других, бросать вызов всему миру и непреодолимое желание разделить с Элизабет свою жизнь.

– Подвинься, mon petit ange, – зашептала мадемуазель Аррио.

Элизабет послушно отодвинулась, и учительница быстро юркнула в постель. От ее тела шел сильный, терпкий запах. Она обвила руками Элизабет и прошептала:

– O, cherie, я так мечтала об этом миге.

Она со стоном поцеловала Элизабет прямо в губы, раздвинула их своим языком и протолкнула его ей в рот. Более мерзкого ощущения Элизабет в жизни не испытывала. Оцепенев, она осталась неподвижной. Пальцы Шанталь ощупывали ее тело, стискивали ее груди, медленно двигались вдоль ее живота к бедрам. А слюнявые, как у животного, губы, не отпускали губ Элизабет.

Вот он, вот он этот волшебный миг счастья. «Слившись воедино, ты да я, мы станем вселенной, и звезды и небеса будут двигаться с нами в такт».

Руки Аррио скользили вниз, лаская бедра Элизабет, стараясь раздвинуть ей ноги. Элизабет тщетно пыталась воскресить в памяти мечты об обедах при свечах, суфле, о вечерах перед камином и всех тех годах, которые они проведут вместе. Бесполезно. Разум и плоть ее взбунтовались, ей казалось, что кто-то насильно пытается овладеть ее телом.

Мадемуазель Аррио простонала:

– O, cherie, я хочу тебя.

Единственное, что мгновенно пришло в голову Элизабет в качестве ответа, было:

– Но у одной из нас явно отсутствуют соответствующие аксессуары.

И она начала одновременно истерически смеяться и плакать, оплакивая прелестные видения при свечах и смеясь от того, что была свободным, здоровым, нормальным человеком, глубоко в этот миг осознавшим это.

На следующий день Элизабет начала экспериментировать с напором воды в душе.

На пасхальные каникулы во время последнего года обучения в школе, когда Элизабет исполнилось восемнадцать лет, она на десять дней приехала на виллу на Сардинию. Она научилась управлять машиной и теперь могла в свое удовольствие сама ездить, куда ей вздумается. Она надолго уезжала из виллы, колесила вдоль побережья, заглядывая по пути в маленькие рыбачьи селения. На вилле она много плавала и загорала под знойным средиземноморским солнцем, а когда по ночам дули ветры, лежала в постели и слушала завывание поющих скал. Она посетила карнавал в Темпио, куда собрались одетые в национальные костюмы почти все жители окрестных селений. Скрытые масками домино, девушки сами приглашали юношей на танцы, и все были вольны делать то, что в другое время никогда бы себе не позволили. Юноша мог думать, что переспал с какой-то определенной девушкой, но утром он уже не был так в этом уверен. Кажется, размышляла Элизабет, что все они исполняют функции статистов в пьесе «Гвардеец».

Она ездила в Пунта-Мурро и наблюдала, как сарды варили на кострах мясо молодых барашков. Островитяне угощали ее seada, козьим сыром, покрытым тестом и облитым горячим медом. Она пила восхитительные selememont, местное белое вино, которого нигде в мире нельзя было купить, так как оно слишком быстро портилось и потому никуда с острова не вывозилось.

Ее любимым притоном в Порто-Черво была таверна «Красный лев», крохотный кабачок в полуподвале, где стояло всего десять столиков и небольшой старинный бар в углу.