Генерал отечески положил мне на плечо свою широкую ладонь.

— Заблуждаетесь, молодой человек, и очень! Эти ваши миллионы никогда не попадут в государственную казну. Они застрянут в бездонном кармане правящего класса: их потратят на разведение садов, приобретение фарфора, ковров, которыми здесь устилают полы, шелковых тканей для наложниц, так что ваши миллионы не избавят от голода ни одного китайца и не замостят пришедшую в негодность мостовую… Они всего лишь придадут еще большую пышность азиатским оргиям. Душа Ти Шинфу хорошо знает обычай своей страны, и ваша жертва не принесет ей успокоения.

— А если я какую-то часть имущества этого бездельника, ну, скажем, как частное лицо, филантроп раздам голодающему народу в виде риса? Это, пожалуй, идея…

— Пустое! — сказал генерал, сведя на переносице брови. — Императорский двор тотчас увидит в этом происки своих политических врагов, хитрый план привлечь на свою сторону народные массы, короче — угрозу династии… А вам, мой друг, отрубят голову. И это серьезно…

— Проклятье! — взревел я. — Зачем же я тогда сюда приехал?

Дипломат пожал плечами, но тут же, обнажив в хитрой улыбке желтые зубы, сказал:

— Сделайте вот что: разыщите семейство Ти Шинфу… Я же, со своей стороны, попытаюсь узнать у первого министра его превосходительства принца Тона, где живет интересующее вас потомство мандарина. Соберите всех его внуков и правнуков и дайте им дюжину-другую ваших миллионов. Потом организуйте пышные похороны мандарина по здешнему обычаю, с процессией, которая растянется на всю улицу, с бонзами, всевозможными паланкинами, копьями, опахалами, носилками, легионом надрывно рыдающих плакальщиц и так далее и тому подобное. И если после этого ваша совесть не успокоится и привидение будет вас преследовать…

— Что тогда?

— Перережьте себе горло!

— Премного вам обязан, генерал!

Однако при всем том кое-что, на чем сходились и сам Камилов, и почтительный Ca То, и генеральша, было очевидно, а именно: раз уж я решил свести знакомство с семейством Ти Шинфу, намереваюсь устроить похороны и пожить жизнью пекинца, то мне следует привыкать к одежде, манерам и церемонности мандарина, прежде всего надев платье богатого образованного китайца…

Желтоватый цвет моего лица и длинные свисающие усы были как нельзя кстати, и, когда на следующее утро, одетый с иголочки портными улицы Шакуа, я вошел в обитую алым шелком залу, где на лакированном столе уже стоял утренний завтрак, генеральша почтительно, точно явился сам Тон Че, Сын Неба, отступила.

На мне была темно-синяя парчовая туника с расшитой золотыми драконами и цветами грудью, она застегивалась сбоку; поверх нее надет шелковый казакин, тоже синий, но более светлый, короткий и свободный; из-под шелковых штанов орехового цвета виднелись желтые унизанные жемчугом домашние туфли и чулки в черную звездочку; у пояса на красивой перевязи с серебряной бахромой висел бамбуковый веер с портретом философа Лаоцзы. Подобные делают в Сватоу.

И сколь же теперь все во мне было созвучно одежде: все мои мысли и чувства тут же стали китайскими. Так, например, во мне появилось стремление к вычурным церемониям, бюрократическое почтение с определенной долей просвещенного скептицизма к формулам и вместе с тем унизительный страх перед императором, ненависть к чужеземцам, культ предков, приверженность к традициям и любовь к сладостям…

Душой и потрохами я уже был настоящий мандарин. И генеральше я не сказал: «Бонжур, мадам», а, согнувшись в полупоклоне и вращая кулаками у склоненного лба, приветствовал ее обычным китайским приветствием.

— Восхитительно, великолепно! — говорила она, премило улыбаясь и хлопая в ладоши.

В это утро в честь моего перевоплощения был подан китайский завтрак. Как же изящны были салфетки из шелковистой красной бумаги с нарисованными на них черными чудовищами! Завтрак начался с устриц из Нинпо. Устрицы были превосходны! Я с превеликим китайским удовольствием проглотил целых две дюжины. Затем подали нежнейшее мясо плавников акулы, потом бараньи глаза в чесночном соусе, водяные лилии в сахарном сиропе, апельсины из Кантона и, наконец, рис, священный рис предков…

Все эти яства запивались великолепным шаншиньским вином. А на десерт я получил чашку крутого кипятка, в который бросил — и с каким удовольствием! — щепоть императорского чая первого сбора, особого сбора, который, словно в священном обряде, совершается чистыми руками девственниц!..

Когда же мы закурили, появились две певицы, довольно долго издававшие гортанные звуки, — они пели песни времен династии Мин, пели под аккомпанемент гитар, обтянутых змеиной кожей, струны которых перебирали два татарина, сидевшие на корточках. В Китае можно найти развлечение на любой вкус.

Потом белокурая генеральша не без огня спела «Femme a Barbe» [11] Когда же генерал в сопровождении отряда казаков отправился во дворец к принцу Тону, чтобы узнать местонахождение семейства Ти Шинфу, я, сытый и довольный, вышел вместе с Ca То посмотреть на Пекин.

Дом генерала Камилова находился в одном из аристократических военных кварталов Татарского города. Здесь всегда царит спокойствие. Изборожденные колесами повозок улицы напоминают широкие деревенские дороги и почти всегда идут вдоль стены, из-за которой свисают кленовые ветви.