Его глубокий, сильный голос рокотал долго и однообразно. Утомившись, я начал позевывать. Под нами два человека сидели скрестив ноги на плитах и ели витаварские финики, запивая их вином из тыквенного сосуда. Пилат, подперев кулаком подбородок, по-прежнему молча, сонно смотрел на свои красные сапоги в золотых звездочках.

Теперь Сарейя провозглашал права храма. Храм — гордость народа, излюбленный чертог господа! Сам Август принес ему в дар золотые щиты и чаши… И что же говорит о храме самозваный мессия? Грозится его разрушить! «Я могу разрушить храм божий и в три дня создать его!» Почтенные свидетели, услышав такое поношение, посыпали голову пеплом, дабы отвести гнев господень! Ведь хула храму возносится к престолу господа!

Фарисеи, книжники, храмовые цефенимы, грязные рабы зашумели под балдахином, как луговые кустарники в ветреный день. Иисус не шелохнулся, безучастный, унесшийся мыслью куда-то далеко; глаза его были закрыты, он словно баюкал в глубине сердца свою прекрасную мечту, пряча ее от жестокой скверны этого мира. Тогда поднялся римский асессор, положил на скамью опахало из листьев, ловко оправил судейскую мантию с синей каймой, трижды склонился перед претором, и его изящная рука плавно задвигалась в воздухе, поблескивая дорогим перстнем.

— Что он говорит?

— Он приводит весьма веские доводы! — пробормотал Топсиус. — Это педант, но он по-своему прав. Он говорит, что претор не иудей и ему нет дела ни до единого бога, ни до пророков, восстающих против единого бога; меч цезаря не мстит за богов, которые не служат цезарю!.. Римлянин хитер!

Отдуваясь, асессор тяжело опустился на скамью. Сарейя снова взял слово; он потрясал руками, обращаясь к толпе фарисеев, как бы взывая к их негодованию и ища у них опоры. Теперь он еще яростнее нападал на Иисуса, но обвинял его уже не в поношении Иеговы и его храма, но в притязаниях на престол Давида. Весь Иерусалим видел четыре дня тому назад его триумфальный въезд через Золотые ворота, под взмахи пальмовых ветвей и клики галилеян: «Осанна сыну Давидову, благословен грядый во имя господа!»

— Он воистину сын Давида и пришел, чтобы сделать нас добрее! — раздался в толпе голос Гадда, звеневший верой и любовью.

Но Сарейя вдруг опустил руки — скользнули вниз обшитые бахромой рукава — и умолк, выпрямившись твердо, как древко копья. Римский писец привстал, опершись руками на стол и почтительно склонив лоснящееся от пота лицо. Асессор улыбался, выражая внимание всем своим видом: наступила очередь претора допрашивать назарянина. Я вздрогнул, увидев, что один из легионеров подтолкнул Иисуса; тот поднял голову…

Слегка подавшись в сторону пророка и разжав пальцы, как бы отряхивая с ладоней тягость этого каверзного спора двух сект, Понтий тихо, устало и недоуменно спросил:

— Так ты царь иудеев?.. Тебя привели сюда люди твоего племени! Что сделал ты? Где твое царство?

Толмач, любуясь собой, подошел поближе к подножию мраморного помоста и громко повторил вопрос на древнем языке Писания; но Иисус по-прежнему молчал; тогда переводчик выкрикнул те же слова на халдейском наречии, принятом в Галилее.

Учитель шагнул вперед, и я услышал его голос; звучал он спокойно и твердо:

— Царство мое не здесь! Если бы волею отца моего я был царем Израиля, то не стоял бы пред тобой со связанными руками. Но царство мое не от мира сего.

В ответ раздался яростный вопль толпы:

— Так вон его из этого мира!

Подобно куче хвороста, запылавшего от искры, вспыхнул свирепый гнев фарисеев и служителей храма. Понеслись настойчивые крики:

— Распни его! Распни его!

Толмач, щеголяя своими познаниями, пересказывал претору по-гречески смысл этих яростных воплей, изрыгаемых на сирийском языке населения Иудеи. Понтий топнул сапогом по мраморному полу. Два ликтора рывком подняли жезлы, увенчанные изображением орла; писец выкрикнул имя Кая Тиберия — и руки, потрясавшие в воздухе кулаками, разом опустились в страхе перед могуществом римского народа.

Понтий снова заговорил, вяло и неуверенно:

— Итак, ты царь?.. Зачем пришел ты сюда?

Иисус снова шагнул вперед. Сандалии его твердо стали на мраморной плите, словно он вступал в верховное владычество над землей. И слова, слетевшие с трепетных уст, казалось, сверкнули в воздухе вместе с огнем его черных глаз:

— Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто ищет истины, слушает меня!

Пилат посмотрел на него, ненадолго задумался; потом пожал плечами:

— Но что есть истина?

Иисус из Назарета молчал — и в претории стало тихо; все сердца словно остановились, вдруг преисполнившись сомнения. Тогда, неторопливо приподняв край своей широкой тоги, Пилат сошел по четырем бронзовым ступеням. Впереди него двигались ликторы, асессор замыкал шествие. И под гром оружия, которым легионеры приветствовали властителя, ударяя копьями о щиты, претор удалился во дворец.