– Понятно. Но куда она могла уехать, вы не знаете.

– Нет, – ответил он. – А вы?

В моей правой глазнице забился пульс. Лицо его стало мерцать, расплываться.

– Откуда же мне знать?

– Может, она сказала что-то, когда была у вас в последний раз.

– Нет, – ответил я. – Вернее, не знаю. Если и сказала, я это уже забыл.

– Ладно, – произнес он.

Молчание.

– Такая хорошая была женщина, – сказал я.

– Возможно, она еще жива.

– Ну конечно. Уверен в этом. То есть надеюсь.

Он промолчал.

– Простите, – сказал я. – Я не хотел… простите. Меня все услышанное от вас так поразило. Надеюсь, с ней все хорошо. Уверен, она еще вернется. Вам больше ничего не известно?

– Нет.

– Ладно. Прошу вас, если потребуется моя помощь, сообщите мне.

– Вы дадите мне ваш телефон? – спросил он.

– Ну… э-э, конечно. Конечно. – Я сунул руку в карман, вытащил старый чек продуктового магазина. – Я, э-э, у меня, по-моему, нечем…

Он протянул мне ручку.

– Спасибо. – Я пристроил чек себе на бедро, записал номер. – Прошу вас, если что-то выяснится, дайте мне знать.

Он коротко кивнул.

Я отдал ему чек, на прощание поднял перед собой руку:

– Берегите себя.

– Моя ручка, – сказал он.

Ручка была шариковая, дешевая, с такими обычно расстаются без сожалений. Просьба вернуть ее показалась мне предъявлением обвинения. Когда он получил ее назад, по лицу его пронеслось мгновенное подобие улыбки. Пронеслось и исчезло. Он развернулся и ушел, ни разу не оглянувшись.

– Ну что, похоже, все прошло неплохо?

– М-м?

– Я говорю, все прошло хорошо?

– Что именно?

Ясмина оглянулась на меня через плечо:

– Твоя встреча с Линдой.

– А, ну да. – Перед моим мысленным взором все еще стояла его улыбочка, то, как она вспыхнула и погасла, точно перегоревшая лампочка. – Вроде бы все нормально.

– Ты все же особенно не радуйся, – покачивая головой, сказала Ясмина. Она в последний раз помешала что-то в кастрюльке, накрыла ее крышкой, убавила жар. – Это должно полчаса покипеть на медленном огне.

– Ладно.

– Если ты голоден, я приготовила хумус.

– Спасибо.

Она повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем:

– Милый?

– М-м-м?

– Все хорошо?

Нет.

– Да.

– Ладно. Уверен?

– Конечно, уверен. – Я помолчал. – Просто думаю обо всем, что мне еще нужно сделать.

– Ты очень много работаешь. И явно устаешь.

– Есть немного.

– Может… – начала она.

Я взглянул ей в лицо. Она прикусила губу.

– Может, покажешься врачу?

Молчание.

– Зачем? – спросил я.

– Ну, не знаю, может быть, он тебе снотворное какое-то даст.

– Я и так хорошо сплю.

– Этой ночью ты так метался во сне, что мне пришлось тебя разбудить.

Я промолчал.

– Тебе что-то плохое снилось?

Молчание.

– Не помню.

– Наверняка что-то плохое. – Она протянула руку к упаковке кускуса. – Ты все бормотал, бормотал.

– Вот как?..

Она кивнула, читая написанное на коробке.

– И что я говорил?

– Да ничего, per se. «Бормотал» не совсем точное слово. Пожалуй, напевал.

Комната вогнулась вовнутрь, как будто великанский палец надавил на поверхность реальности.

– Напевал, – хрипло повторил я.

– Угу.

– Что напевал?

– Трудно сказать, – улыбнулась она. – Ты сильно фальшивил.

– Извини.

– Да ну, что ты. У меня же есть ушные затычки. Но раньше ты всегда спал как убитый.

Я сказал:

– Думаю, это напряжение сказывается.

– Плохо. Я могу чем-то помочь?

Я покачал головой – движение это показалось мне несоразмерно размашистым, корявым и, прежде всего, обдавшим меня странным жаром. Комната все еще оставалась – в моем поле зрения, – подернутой зыбью, голова начинала кружиться, почти как у пьяного.

– Я посижу немного в гостиной, – сказал я.