С печки высунулась борода Акимыча.

— Живой! Старой греховодник! — ухмылялся Макарыч, помогая старику достать ногами лавку.

— Живехонек, слава Богу…

— Мы вот с Колькой к тибе!

Акимыч всмотрелся в темноту избы. Не веря глазам, посеменил, спотыкаясь, к Кольке.

— Доброво здравия, внучек!

— Здравствуй, дед, — дрогнул голос у парня.

— Какой могутнай! Ты бы сел. А то я и не вижу тебя. Больно дли н най сделался.

Мужчины сели. Старуха на печь вскарабкалась.

— Ето што? Заместо кошки?

— Разве она схожа с ней? — удивился Акимыч.

— Оженилси?

— Господь с тобой. Живет вот тут и ладно. Она мне не помеха, я ей тож.

— А пошто тут? Аль свово дому нет?

— Был. Ноне нету. Сын на хронте сгинул. Невестка взамуж пошла. Старуху и согнала со двора. А в ней, окромя тово сына, никовошеньки по свету нет.

— Знать, заместо хозяйки взял?

— Набалаболишь…

— А че? То не грех! Баба в избе спокон веку, што домовой надобна. И место на сон пригреит. И по дому справитца.

— Будет тебе.

— Че будить-то? Ты с печи — она на печь, — прищурился Макарыч.

— Ты, внучок, не слухай. Нихто мне Авдотья, принял, штоб при смерти глаза закрыла. Да в земь спровадила. Да и когда словом живым перекинемся. Все легше.

— Пужливая она в тибе. Ишь на печку

сиганула. Ровно зверье завидела.

— Забижали ее шибко. Вона внуков взрастила. Они и не наведают. Позабыли старую.

— Ну, то дело ихнее. С их и спроситца. А ты свое дело знай. Векуй мужичьи, коль сама баба пришла.

— Я ее привез сюда. Хто б взял? В кажном доме своей беды пропасть. На што чужое нужно?

Колька подошел к печке, заглянул на лежанку. Старуха уткнулась в подушку. Тряслась всем телом. Видно, плакала.

— Вылезай, бабка! Познакомимся! — тронул он ее за сухой локоть.

— Погодите малость. Я чуть отыду, — еле слышно отозвалась та.

Колька искренне обрадовался. Хорошо, что дед теперь не один. Все есть кому за ним присмотреть. От себя не скроешь. Часто он вспоминал Акимыча. В душе давно простил его, понял. А теперь успокоился. И почему-то совсем не странно, что вот сейчас дед живет не один. Как все люди.

Авдотья слезла с печки. Тихо в углу присела.

— То внук мой! Колюшка! — показал на парня Акимыч.

— Ладный парень, — отозвалась старушка.

— Ты не хохлись вороной. Поесть нам сготовь.

Не часто наежжаем. Аль гостей привечать разучилась? — бурчал Макарыч.

Авдотья засуетилась с ухватом. А вскоре стол было не узнать.

— Не забижай Авдот ью . В ней и так внутрях черно, — просил старик Макарыча.

— Не стану, — махнул тот рукой.

— Все в науке? — повернулся Акимыч к внуку.

— Да.

— Долгонько што-то.

— Последний год. Летом закончу.

— Тоже в тайге зачнешь блукать?

— Ну и што, коль в тайге. Не зазря их туды гонють. Всех на хронт позабрали. А етих на броню усадили. Знать, неспроста. Слыхал? На Глухарке чевой-то откопали, Ноне там дома ставють. Може, город отгрохають. Все с таво, што отыскали там какую-то вонь жидкую. Спичка попади в ту вонь — она и загоритца. Сказывают, много ей гам. И дорога боле золота. Сдаетца, Колька наш не то сыщет. Тайга ево голубит.

— Ас детвой как он будит?

— К твоим годам оженим. Поди, не н ужон ба был в науке да в тайге, давно б на хронти билси.

— Эх, матерь Божия, на чью долю што положит, то и сдеится, — перекрестился Акимыч.

Кольке почему-то не хотелось уезжать от деда. Шли дни. Макарыч вроде мрачнеть стал. О доме заговаривал. А Колька, знай себе, посиживал с дедом, как в малолетстве.

Авдотья к парню попривыкла. Акимыч, чувствовалось, тому рад. За столько-то годов впервой ему рубаху подарили. В той рубахе спать ложился. Сказывал — теплая она шибко. В жизни такой не нашивал.

Каникулы к исходу подошли. И Макарыч однажды, не выдержав, не по-своему, просяще, заговорил:

— Домой ба, Колюшка. Марья ить извелась там одинешенька.

И парню неловко стало. Согласился враз.

Наутро чуть свет собрались в обратный путь.

Дома Колька пробыл всего пару дней, — подошла пора уезжать в город.

— Ну, сынок! Нынче до тепла, што ль?

— Не знаю, может, сразу на место пошлют.

— От лихо! Ты хоть пропиши мине, куды сошлють. Там, глядишь, времечко выкроишь, навестишь.