Древний, мудрый огонь! В ночи он спаситель. С ним ни холод, ни зверь не страшен. И длинные тени деревьев не прятали во тьме лесных духов. Бородатые пихты и те над костром лапы грели. Зазолотились в его свете. На радостях смолистую, терпкую слезу пустили. Жарко горел костер. Медленно взмывал в темноту пар от закипающей воды в котелке.

Макарыча разморило. В сон потянуло. Размечталась о чем-то Зойка. Задумался, глядя на костер, Николай. Он и не заметил, как, подкравшись к рюкзаку, ворует из него сахар бурундук. Хитровато оглядывается. За щеки сладость прячет. Боится дышать. Торопится. Да жадность подвела. Носом в сахар влез. Чихнул. Макарыч проснулся. Заметил воришку:

— Цыть, шельма, харчись по-совести! Брюхо набил, так и за пазуху норовишь?

Бурундук с испугу сел на зад. Передними лапами замахал, словно оправдывался.

— Каналья, ишо отбрехиваитца. Я те, — лесник кинул в зверька шишкой и тот, задрав хвост, юркнул в ночь: — Непутяга трусливай! А хвост сучком держит, гордыню кажить, — хохотал Макарыч.

А Зое виделись горы Кавказа. Другой костер, совсем небольшой. Около него старый отец. Тот, который любил ее по-своему. Строго. Совсем редко называл девчонку серной, вместе с зурной пел гортанные песни предков. Зойке вспомнилось, как отец учил ездить на коне верхом. Держаться в седле. Где он, что с ним теперь? Какие песни поет горам? Худые плечи девчонки дрогнули… Сорвались с ресниц слезы.

А Колька смотрел в костер. Вон головешка совсем обгорела. Раскудлатилась. Приподнялась. И стала похожа на Полинку. Вот она смотрит на парня удивленно. Подалась вперед. Но огонь не пускает. Голова Польки почернела, свалилась отмершим углем.

— Фу ты! — стряхнул с себя неприятные видения парень.

— Ну, маленько оклемались? Пошли дале.

Макарыч усердно затоптал костер. Залил угли остатками чая. Сонная тайга съедала шаги людей. Слезной росой след кропила. Распрямляла потревоженные ветки, траву.

Вместе с рассветом они пришли в зимовье. Акимыч не спал, ждал внука.

Встретились сдержанно. Дед оглядел парня слезящимися глазами. Улыбнулся. И, похлопав по руке, сказал:

— Ишь, порода дает себя знать. Необхватный вымахал. Дюжий мужик. Весь в меня. Не забыл деда своево?

— Помню, — отвернулся Колька.

— И то ладно. Вот поглянуть решился. Думал, помру. Не помирается. Притащился к тебе. Не прогонишь?

— Што глупое городишь? Живи хошь всю жисть тута. У Кольки своя путя. Ты ему не помеха, — оборвал Макарыч.

— Не встревай, може, ево послухать желаю.

— А мне что? Живите здесь.

— За што осерчал? Не изведывал?

— Учился.

— То-то и оно, ученая голова сердца не разуме- ит. Стылая к людям. Родной крови не признает.

— Хватит, дед! — не выдержал Колька.

Акимыч от неожиданности рот раскрыл. А слова в горле застряли. Внук выскочил из избы.

— Чево ты Кольку ровно коня в узду берешь? Помягше с им надоть. Вырос, сам видишь. Чево на горло ногой наступаишь? В ем свой ум имеитца. Тибе ба утеху, ему жисть надобна, заладил, што комар, и нудишь, — отчитывал старика Макарыч.

— А и верно, поесть не дал, при чужом человеке ни за што высрамил, — подала голос Марья, указав на Зойку.

— Ты, мать, язва почишше Акимыча, ох и язык ваш бабий поганай. Подарил ба ево лошади на хвост. Што б оводов отпугивать И за што вас, прости Господи, Бог брехалкой наградил?

Марья молчала.

Он вспомнил Зойку у Кольки на руках и подморгнул девчонке: дескать, не бойся, в обиду не дам. Та повеселела.

— Надысь с мужиками сустренулась из села. С войны их повертали в обрат. Окалеченные, аж глазам больно. У одного ноги оторвало. Он на тележке ездит. И такие страсти про войну говорит, аж волосы на дыбки вскакивают! — повернул разговор Акимыч.

— Ноне все с ей, проклятущей, маютца. Я ужо усех ведмедей переловил на своей деляне. Мясо и шкуры хронту отдаю. Надысь лисьих да собольих шкур цельный чувал отвез в село. Сельсовету сдал.

— Бог тебе за это воздаст, — сказал старик.

Он промолчал, что тоже отдал для фронта всю рыбу, мясо, пушнину, которую капканами промышлял. Знал, с Макарычем ему не потягаться. Слышал от людей, что он возами прет. Вроде медаль ему за такое пришла. Скоро ее принесут Макарычу.

Медали Акимыч видел. Их показали старику те, кто с войны пришли. На медали те все село приходило смотреть. Щупать не всякому дозволяли. Акимычу даже в руки дали подержать.

Ох и блескучие они, те медали! Да тяжелые. И держал их Акимыч бережно, как дорогую икону. Разбить боялся. Потому что кровушкой они заработаны, здоровьем людским. Как святой крест, целовал их Акимыч.

— А вечор у нас один солдат помер, каково с войны сослали. Безрукий стал.

— От чево помер?

— Железо внутрях застряло. Вытащить не смогли. Всем миром выхаживали, а он помер.

— Все там будем.

— Он молодой был. Почитай, от Кольки годов на пять постарше, — пожалел Акимыч.