Закон тайги — выживает кто сильнее. Вон и белка шельмой в дупло юркнула. Макарыч прислушался. Не рысь ли объявилась? Но тайга молчала…

Марья, тяжело дыша, едва поспевала. Часто o г лядывалась. Вздрагивала спиной от каждого шороха. От страха даже платок на голове взмок. Она судорожно ухватилась за руку Макарыча.

— Ну што ты?

— Страхотища одолела, — зябко передернула она плечами.

— С чево?

— Не знаю. Только боязно мне.

— Не пужайсь. Тайга — твой дом. Она што человек.

— Человеки не все хорошие.

— Как ты к ей, так и она… Со мной не боись.

Под ногами ломались, трещали ветки, сучья.

Макарыч глянул на жену. Та еле шла.

— Передохнем, — достал он кисет из-за пазухи.

Только уселись на отжившее дерево, как в стороне шорох послышался. Марья, прикрыв рот, прижалась к мужу. Макарыч настороженно оглядывался. И вдруг тихонько показал под ель. Там стоял олененок. Маленький, тонконогий, белый, как молоко, он нюхал наступающую ночь. Но вот оглянулся, тихонько хоркнул и быстро убежал.

Марья улыбнулась.

— То-то. Што я тибе сказывал? Тайга, што человек. Ее понять надобно…

— С чего он сбежал?

— Дым почуял. Ветер от нас. Вот и сбег.

— Махонький, а знает.

— Ну, пошли, — встал Макарыч.

Дальше идти становилось труднее. Буреломы и завалы преграждали путь. А над тайгой уже повисла ночь. Накрепко слилась с деревьями. Переплелась крепко с кустами. Звезды задушила туманом. Но лесник шел уверенно — как у себя дома. Лишь изредка останавливался, вслушивался и снова шел. Вскоре прислушался, принюхался. Повеселев, полез напролом, волоча за руку обессилевшую Марью.

— Уже недалече, покрепись, мать.

Вскоре они услышали голоса, увидели костер. Вокруг него шевелились большие темные тени.

— Колька! — позвал Макарыч.

У костра замерли. Ни голоса.

— Колюшка! — крикнул лесник громче.

— А-а-а-а, — отозвалось эхо.

У огня задвигались. Макарыч ходко подминал ногами траву. Почти бежал. Вид костра прибавил силы и Марье. Она заторопилась. Люди немало удивились появлению Макарыча и Марьи. Когда узнали, кто они, обступили уважительно.

— Сын у вас молодец. Находка для нас. Всех выручил, — говорил какой-то рыжий патлатый детина.

— Иде ен? — перебил его Макарыч.

— Позови Николая, — велел рыжий парню, стоявшему за спиной. Тот ответил что-то шепотом.

— Иди, говорю! — крикнул рыжий.

— А Зоя-то что не идет? — спросила Марья.

— Приболела немного.

— С чево бы?

— Не знаю.

…Николай устало шел к костру. Макарыч кинулся навстречу. Обнял. В лицо вгляделся. Встревожился:

— Захворал ненароком?

— Нет. Я ничего. Зое худо.

— А што с ей?

— Не знаю. Врач завтра обещал прилететь.

— Покажи ее.

Зоя лежала в прокуренной темной палатке. Казалось, спала. Колька зажег свечку. Девчонка открыла глаза.

— Отец пришел проведать. Тебя вот навестил.

— Здравствуйте, — слабо прошептала Зойка.

— Што с тобой, девонька?

— Не знаю. Жарко мне. И слабость.

Макарыч велел Кольке выйти. Сам расспросил

Зою. Послушал дыхание. Ощупал лоб. И вышел.

Колька курил за палаткой. Заслышав шаги Макарыча, подошел.

— Ну что? — спросил тихо.

Лесник оглянулся кругом. Отвел парня подальше от палатки и сказал еле слышно:

— Чахотка у ней.

Колька вздрогнул.

— Да, Колюшка, чахотка. Она девку за месяц сожрет.

— Врач обещался. Может, вылечит.

— Ты што? Поздно.

— А как же я? Отец! — закричал парень.

— Тихо ты, не блажи. Обмозговать надоть.

В палатке о чем-то переговаривались Марья и Зойка.

Колька подошел к костру. Сел. Обхватил руками голову. Долго сидел неподвижно. Смотрел на костер.

Зойка, Зойка. И зачем кинулась она за ним в студеную воду? Испугалась, что в воронку затянет. Ему помогала. Сама на берег еле выползла. Тут и упала. Видно, обострилась болезнь.

Зойка и до того часто и больно кашляла. Недомогала. Быстро уставала на работе. К концу дня едва до палатки — сразу спать. Но такой она стала недавно. Это Колька знал от ребят. О девчонке они говорят уважительно. Такое о мужике не всегда услышишь. Она ж о себе ничего не рассказывала. Лишь, отлежавшись немного, возьмет гитару, к к о стру подойдет. Сядет рядом с кем-нибудь из парней, тронет струны гитарные, да так, как только одна она и умела. Гитара в ее руках человеческим голосом плакала, ребенком смеялась, вздыхала, как живая. Будто и впрямь струны те из голосов людских были сделаны. Чудеса вытворяла с ними девчонка. Захочет — заговорит гитара звонким ручьем, тайгой зашумит, расскажет о далеком Кавказе, запоет его языком. Парни могли ночами напролет Зойку слушать. Она выставит поближе к огню узкие босые пятки, и далеко-далеко уносит ее песня.