По вечерам к Нахману приходили гости, иногда Шлойма, Даниэль, Хаим, и в доме Чарны становилось шумно. Блюмочка, оправившаяся от потрясения и привыкшая к Чарне, усаживалась на руках у Шлоймы, и все беседовали о весне, о надеждах, о евреях…

Обсуждались слухи, упорно державшиеся в городе, о предстоящем погроме на Пасху, но никто серьезно не верил этому, и опять говорили о весне, о надеждах… Нахман рассказывал о Давиде, который был теперь в отъезде, и он ждал его через месяц, — Мейта же держалась подле матери, чтобы не мешать Натану и Фейге.

— Я выйду — говорил Натан глазами Фейге. — Они теперь не думают о нас.

— Я выйду за вами, — отвечала Фейга рукой, — ступайте…

Они незаметно исчезали, — и Фейга, поймав радостный взгляд Мейты, стоя с Натаном у повозок, тихо говорила, испытывая странное счастье в душе:

— Они все понимают… Мне стыдно.

— Я ряд, что понимают, — задыхаясь ответил Натан. — Я хотел бы чувствовать себя здоровым, чтобы сказать об этом громко всем.

— Натан…

— Что, Фейга?..

— Вы очень уверены в том, что хотели бы сказать?

— Я хотел бы также твердо чувствовать себя на ногах…

— Я стала другой… Натан…

— Не говорите об этом. Вы святая!

— Святая? Вы не знаете жизни.

— Я ее знаю, Фейга. Вы святая…

Она подвигала ему низенькую тачку, чтобы он сел, становилась подле него, и он говорил ей задушевным голосом о жизни, о погибавших девушках, о сладости страдания, и добрые задушевные чувства держали обоих далеко от земли…

А в это время Мейта, переглядываясь с Нахманом, глазами говорила ему:

— Их нет, — они любят друг друга.

И речи о весне, о надеждах, о евреях продолжались…

Наступала еврейская Пасха. Во всех домах окраины теперь шла трудная работа приготовления к празднику. Повсюду чистили, мыли, скребли; звонкие женские голоса неслись по дворам; по утрам шли на рынок, и самыми счастливыми казались дети.

В квартире Чарны стоял содом. Деревянные кровати были вынесены во двор, Блюмочка скребла пол, Чарна мыла столы, а Мейта складывала в корзину посуду. Работая, все разговаривали, а Натан, которого выгоняли из комнаты в комнату, тихо улыбался и покорно слушался.

— Последний раз ты работаешь у меня, — говорила Чарна, обращаясь к Мейте. — Через год на Пасху будешь сама хозяйкой, и я приду помогать тебе…

— Мы будем жить вместе, — красная, ответила Мейта.

— Знаю я теперешних детей! — засмеялась Чарна.

— Тетка Чарна, — вмешался Натан, сидевший теперь в соседней комнате, — не убивайтесь так. Я останусь с вами…

— С Фейгой? — невинно спросила Чарна.

Ответа не последовало.

— Он замолчал, — торжествуя, произнесла Чарна.

— Я замолчал оттого, тетка Чарна, — раздался его голос, — что еще не смею мечтать об этом. Но если бы был здоров, то стал бы посреди двора и крикнул бы всем.

— Я всегда думала, что он сумасшедший, — отозвалась Чарна. — Я и этому бы не удивилась.

— Тетка Чарна! — произнес Натан, появляясь у порога.

— Я — Чарна, — знаю…

— Вы самая дорогая женщина, которую я видел в жизни!

— А вы самый глупый из всех евреев!

— Оставь его, мать, — вмешалась Мейта.

— Он самый глупый, — заупрямилась Чарна — За благословением идут к матери, а не к тетке…

— Мать, вода застыла в ведре, — сказала Блюмочка. — Скоро вечер. Не мешайте, Натан!

Натан исчез и через минуту опять вернулся.

— Тетка Чарна! — произнес он…

— Ну, Натан?

— У меня скверные предчувствия…

— А у меня хорошие, Натан.

— У меня скверные, я вам говорю…

Он опять вышел, а Мейта, посмотрев в окно, сказала:

— Вот Нахман идет…

К вечеру все было приведено в порядок, и на завтра осталось совсем мало работы.

— Ну, слава Богу, — произнесла Чарна, подавая ужин. — Последний раз я провожу вечер перед Пасхой с дочерью и ее женихом.

Вскоре пришла Фейга, и не успели ее встретить восклицанием, как в дверях показалась длинная фигура Даниэля.

— Ого! — обрадовался Нахман, но сейчас же осекся, испугавшись его лица. — Что с вами?