— Трудно тебе будет. Работа у меня тяжелая. Не справиться такой маленькой. Вернись к бабам. У них полегче. А тут надорвешься, — пожалела девчонку.

— Спасибо, тетенька, — вздохнула та и побрела к двери, волоча за собою кривые рахитичные ноги.

— Как звать тебя? — опомнилась Тонька.

— Зинкой.

— Передай той, какая тебя послала, что я ей все лохмы выдеру…

— Меня никто не посылал. Я сама выпросилась, — созналась девчонка.

— Зачем? — удивилась Тонька.

— Молоко люблю.

— А чего ж уходишь?

— Я боюсь вас. Всех боюсь… И их тоже…

— За что тебя сюда прислали? — подошла Тонька почти вплотную.

Девчонка отшатнулась испуганно.

— Не скажу! Бить меня станете.

— Не буду, — пообещала Тонька.

— Я цветы воровала на кладбище. Какие покойникам приносили. А потом продавала их на базаре. Но меня поймали. Били сильно. И посадили за осквернение кладбища и достоинства усопших, — тиранула глаза Зинка.

— Врешь ты все, — не поверила ей девка.

— А вот и нет! Я целых три года воровала цветы с могил. Всякие. И ничего. А тут начальник умер. Я и не знала. Всю могилу его венками обложили. Цветов прорва. Я их все забрала и продала на базаре. А когда в другой раз пришла — опять на той могиле цветов море стоит. Но в вазах. Я — за них. А меня за волосы и поймали. Оказалось, что я у большого начальника воровала. Мне и не простили.

— А зачем воровала?

— Хм, а жрать что стали бы? — хмыкнула Зинка недоуменно.

— Ну, отец, мать кормить должны.

— Где их возьму? Отец нас давно бросил. Все жалел, что нас — сопляков голожопых, за чекушку никто не возьмет. Нельзя пропить. А жрать — просим. Вот и ушел он от нас насовсем. Куда — не знаю.

— А мать?

— Она с болезни померла.

— И много вас, детей, осталось?

— Трое. Я — старшая была. Двое братьев теперь в детдоме. В приют их после суда взяли.

— И долго ты одна с ними управлялась?

— Три зимы… Генька уже совсем большим стал. В школу собирался. А Пашка уже во дворе бегал. С соседскими… Теперь вовсе сироты, — вздохнула Зинка.

— Мать работала?

— Почту разносила. И меня через год обещались в почтарки взять…

— Ладно, Зинка, оставайся тут, если сама захочешь. Только скажи, у кого ты ко мне отпросилась?

— У той охранницы. Она разрешила.

— А бабы не знают?

— Им нет дела. Они меня бьют всегда. И сучьим выкидышем обзываются.

— Ты по субботам тоже с бабами остаешься, подругу имеешь?

— Мы с бабкой Мотькой им чай готовим на кухне, шалавам этим. Они говорят, что мы в их игре негодные. Одна — не дозрела, другая — сгнила.

— Ладно, давай-ка делом займемся, — предложила Тонька и показывала Зинке, что и как делается на ферме.

К вечеру бабка Матрена привезла в коровник картошку. Тонька с Зинкой работали молча. Девчонка оказалась на редкость сообразительной, работящей. И старуха, приметив Зинку среди коров, разулыбалась:

— Нашла себе место, малышка. Теперь не сгинешь. Здесь не достанут прокунды треклятые. А чуть что — вилы в бок!

— Чему учите, бабуль? — укорила Тонька старуху.

— Тому, чтоб живой в дом возвернулась она. Не то утворят, как с Варей. Им долго ль безответное да слабое загубить? Нынче они за Семеновну на тебя зуб точут. Той грозятся червонец надбавить за Варьку. А это — в зону. На Север. Как пить дать. Не жилось им тихо, потаскухам, греховодницам. Бригадиршу-то уж увезли. Вместе с покойницей. В одной машине. Сама я видела. Семеновна все кричала. Не хотела в кузов лезть. Про права свои блажила. Мол, воспрещено живых людей в одной машине с трупом перевозить. Да кто ее слушал нынче? Охранницы дали пинка, не влезла — влетела в кузов. И к Варьке привязали, чтоб не дергалась в пути. Но и то сказать не лишне, измордовали бригадиршу, аж глянуть жуть единая. По глазам и голосу признала. Другое — все отбито начисто. Ничего не осталось.

— А как она в машину влетела? — напомнила Тонька враз.

— Дак ей по голым пяткам палкой били. С размаху, часовые наши. Солдатики. Поневоле вскочила. Ить на нее собак спустить хотели. Овчарок сторожевых. Чтоб прыть разбудить. И спустили б…

Бабка сгрузила картошку. Уехала. А Тонька все не могла поверить в случившееся…

— А давайте жить на коровнике, — внезапно предложила Зинка, когда начало смеркаться.

— Это еще почему?

— Тут тихо, спокойно. Нет шалав. Никто не дерется.