Всадники – хорошо вооруженные дружинники и бездоспешные волчьешкурые лучники – уже нетерпеливо ерзали в седлах. Даже Освальд, на котором железа было побольше, чем на остальных, был готов к скачке. Его крупный боевой конь грыз удила и рыл копытом землю. Да, по скоростному влезанию в доспехи Бурцев явно отставал от партизан.

Взмахом руки добжинец подал знак к выступлению. Золоченые рыцарские шпоры вонзились в конские бока. Збыслав бросил Бурцеву поводья Уроды, а сам устремился вслед за господином. Загрохотали копыта. Всадники сорвались с места в карьер. Помчались гурьбой, напролом, через кустарник и частокол деревьев. Понеслись по густому лесу, как по чистому полю, – рисково, бесшабашно.

Чтобы не отстать, пришлось буквально взлетать в седло на скаку. Щит чуть не соскользнул с руки. Бурцев, выругавшись, все же удержал его в последний момент за переметный ремень. Хорошо, хоть стремена более-менее подходили под длину ноги. А вот о шпорах или хотя бы захудалом хлыстике он не подумал. Ладно… Удары пяток сдвинули флегматичную лошадку с места, а сильный шлепок по крупу мечом в ножнах за ставил ее развить необходимую скорость.

Глава 29

В мчащемся через лес разношерстном отряде на считывалось десятка три человек – вся немногочисленная конница добжиньца. Всадники гнали лошадек по следу беглецов. Благо отпечатки восьми подкованных копыт отчетливо выделялись на влажной земле и в пятнах грязного недотаявшего снега.

Следы вывели их к грязно-серой полосе, петляющей меж деревьев. Здесь след терялся, но и без неге все уже было ясно.

– Дорога беженцев! – прохрипел Освальд. – На Вроцлав! Впе-е-еред!

Недавний сумасшедший гон через лес теперь показался Бурцеву черепашьими бегами. Настоящая скачка началась здесь – на беженской колее. Он безнадежно отставал от отряда, пока в сердцах не вырвал меч из ножен и не принялся обнаженным клинком – плашмя – нахлестывать Уроду. Звонкие удары по лошадиному крупу сделали свое дело: кобылка нагнала-таки всадников добжиньца.

Грязь взметалась фонтанами из-под чужих копыт, норовя залепить лицо, в уши бил ветер. И разбойничий посвист лесных партизан. И дикая скорость… Главным сейчас была скорость – о безопасности и скрытности передвижения не думал никто.

Впереди несся Освальд. То ли с рыцарским скакуном не могли сравниться остальные коньки и лошадки, то ли просто здесь не положено опережать вожака. А, плевать! Бурцев еще наподдал Уроде. Кобылка порезвела и показала наконец всю свою прыть. Дружинники покойного Клеменса и лесные стрелки дядьки Адама начали отставать. Вот уже мелькает совсем рядом широкая спина Збыслава, да и до развевающегося волнистым пурпуром плаща Освальда – недалече.

… Лес кончился неожиданно. С узкой беженской колеи отряд вылетел на широкую – две, а то и три повозки разминутся запросто – дорогу.

– Тракт! – проревел на скаку Освальд. – Княжеский большак! До Вроцлова теперь рукой подать!

Немощеная, но вполне приличная дорога тянулась между подлеском и целинными полями, подобно реке, вбирающей в себя ручьи и протоки – узкие тропки и стежки. Она то жалась ближе к лесу, то льнула к открытому простору. И три десятка всадников в бешеном галопе повторяли все ее изгибы, пока…

Добжинец резко осадил коня – Урода едва не врезалась в рыцарского скакуна. А когда Бурцев пригнул поводьями шею разгоряченной лошадки и заставил ее, храпящую, роняющую пену в истоптанную грязь, остановиться, он был уже на три-четыре корпуса впереди добжиньского рыцаря. Позади неодобрительно зароптали.

– Молчать! – приказал Освальд. Добжинец смотрел вниз – под копыта коня. Туда, где возле обочины тракта лежала стрела. Длинная. Гораздо длиннее арбалетных болтов, длиннее даже стрел волчьешкурых лучников дядьки Адама.

– Татарская, – определил Освальд. – Язычники Измайловы обронили. Значит, уже прошли здесь. Значит, подступили к Вроцлаву… Дальше нам пути нет.

– Мы еще сможем догнать Яцека с княжной, – вспылил Бурцев. – Ну же, Освальд! Ну!

– Нет, Вацлав, уже не сможем. Двигаться теперь нужно осторожно, если не хочешь попасть под такие вот стрелы. А осторожно – значит, медленно. Очень ме… Тихо!

Добжинец вскинул руку. Только сейчас Бурце осознал, что слышит не только шелест ветра и слабый шорох леса. Вдали шумело еще что-то. Невнятное, тревожное.

Звук доносился сзади – с той стороны, откуда они только что примчались. Хотя… хотя, не совсем с той. Не в лесу это было, а где-то на тракте-большаке, что тянулся вдоль лесного массива.

Далекий гул заставил людей Освальда нервно переглянуться. Гроза, что ли, приближается? Вроде непохоже. На небе – ни облачка. Тогда что? Что это?!

Глухие звуки между тем постепенно теряли призрачную слитность, разрывались на части, как густой и липкий кисель. Разрывались, но не срывались с единого стержня – примитивного, первобытного какого-то ритма. Нет, такие звуки не могла воспроизводит не терпящая порядка стихия. Наполнить мир таким звуками мог только человек.