И когда квадратный аналог Христофора Колумба попытался доказать, что мир круглый, он упал с ребра планеты прямо на солнце.

– Давай выйдем на улицу, – говорит Христиан, стараясь использовать наш обеденный перерыв по максимуму.

Я соглашаюсь, хотя мой перерыв вроде бы закончился.

Время покончить со скукой, которую навевает работа, пока наши души не исчезли окончательно. Сатана говорит, что скука не имеет отношения к проблеме исчезновения душ, но я ему не верю. Я не думаю, что Волм смог бы украсть душу у интересного человека, наполненного жизнью. Он предпочитает легкую добычу, как мои скучные родители.

На улице, мягко ступая, Тишина оставила позади теплый дух своего присутствия, и пространство наполнилось безжизненным покоем. Улица пуста, но скоро она снова заполнится новыми людьми. Перенаселение реально становится заметным, особенно вокруг нашего склада, – из-за вчерашнего фестиваля. Никто из прибывших на фестиваль не уехал обратно, так что теперь наш город населен бездомными облерами, людьми-тлями, крутиподами, гоббобопами, стрикпиками, креллианами, гонтолами, мукками, черепахами-наседками…

– Куда мы пойдем? – спрашиваю я, небо над нами тает как воск и капает на пустую кружащуюся парковку.

– Я знаю одно местечко.

Христиан улыбается, и я следую за ним, готовый ко всему.

Мы идем тихо, стараясь не попасться Тишине. Улицы остаются безжизненно-тихими всю дорогу. Наверное, у нее сегодня была БОЛЬШАЯ охота и она забросила в свое пузо сотни новичков.

Кажется, что Христиан крадется вовсе не затем, чтобы показать мне то самое «интересное местечко». Я замечаю, что сегодня душа его покидает. Может быть, это просто похмелье, как у меня. Сегодня он не такой, как вчера, когда отрывался в «Поросяке», но и там он не был таким душевным, как днем раньше. Я не могу определить, когда кто-то теряет душу. Но с Христианом это вполне очевидно. Он всегда был энергичен и полон задора, даже в периоды похмелья, ни на минуту не поддавался депрессии, но теперь он похож на тупого крадущегося дауна.

И несмотря на то что я уверен, что мой лучший друг теряет душу, мне вроде все равно. Я тоже теряю свою душу? Или я просто теряю интерес к другим людям?

Мы приходим в Город Металлолома – вот куда вел Христиан. Внутри там темнее, чем на утренней улице, где мы стоим. Город заполнен тьмой.

Знак у ворот сообщает: «Свалка автомобилей».

Триллионы пестрых металлических конструкций, сложенных друг на друга, выросли в целые небоскребы. Наполовину изъеденные ржавчиной, покрытые вонючей грязью двора, где живут дети, а автомобили оставлены умирать, задыхаться.

Бедные машины…

Живут, как мертвые, в этой гниющей куче. Они ощущают каждую секунду времени, что разрывает их на части, превращает в руины. У них больше нет ни газа, ни бензина, ни пассажиров, чтобы поесть. Остается каннибализм. Они едят трупы других машин: смертельно раненные машины, машины со сломанными руками и ногами поедаются более сильными грузовиками. И люди приходят сюда каждый день, отщипывают кусочки, крадут детали мозгов и внутренностей, забирая у них последние здоровые части и оставляя лишь куски сгнившего металла и населенные крысами сиденья.

Но бедные машины пытаются утешиться тем, что их части пригодятся другим машинам, пусть сами они останутся на автомобильной свалке страдать и умирать.

Все маленькие машинки плачут:

– Почему они не могут разбить нас сразу?

Старые машины отвечают:

– Не волнуйтесь, со временем так и будет.

Ричард Штайн говорил, что плакал каждый раз, когда проходил мимо автомобильной свалки. Теперь я понимаю почему. Это кладбище для еще-не-совсем-мерт-вых. При виде этих металлических конечностей и обрубков меня затошнило, голова закружилась от отвращения.

– Зачем ты привел меня сюда? – спрашиваю я Христиана, меня тошнит, скручивает и вырывает прямо на середину главной улицы Города Машин.

Но он не отвечает мне. И я вижу ее. Это та самая голубая женщина, которую я видел на фестивале, та, с БОЛЬШИМИ глазами и ярко-рыжими волосами. По-прежнему обнаженная, но не грязная. Прекрасная, как робот.

Она идет за своей пищей, и с ней еще две. Одна маленькая и очень худая, с короткими волосами и большими грудями, у другой прямые волосы, азиатский разрез глаз и острые маленькие груди.

Голубые женщины, кажется, обладают силой притягивать нас, смешивая наше сознание со своим, общаясь посредством эмоций, а не слов. Я узнаю, что маленькая – самая старая, ей почти сто лет. Две остальные просто девочки. Одной семь, а другой, моей, только четыре года. Несмотря на разницу в возрасте, все выглядят лет на двадцать. Самая юная по-детски бежит прямо к нам.

– Я беру первую, – говорит Христиан, имея в виду мою большеглазую.

– Пошел ты, – говорю я напряженным голосом, вкладывая в эти слова мои спрессованные эмоции. После этого он отступает.