— А теперь, мой губернатор, — сказал Майнард, вставая, — у меня есть к вам еще одна просьба — пошлите своего слугу, чтобы он взял для меня кэб.

— Конечно, — ответил Кошут, позвонив в колокольчик, который стоял на его столе в кабинете.

Появилась прислуга — девочка, чье бесстрастное немецкое лицо не внушало Майнарду доверия. Не потому, что ему не понравилась ее внешность, просто она не совсем подходила для осуществления его планов.

— У вашего превосходительства есть слуга-мужчина? — спросил он. — Извините меня за то, что я задаю такой вопрос!

— По правде говоря, нет, мой дорогой капитан! В моем бедном состоянии изгнанника я не могу этого себе позволить. Если вам нужно только достать кэб, Гертруда сможет сделать это. Она говорит по-английски достаточно хорошо для этого.

Майнард снова поглядел на девочку — все еще с недоверием.

— Постойте! — сказал Кошут. — Есть человек, который приходит к нам по вечерам. Возможно, он сейчас здесь. Гертруда, Карл Стайнер на кухне?

— Да, — последовал лаконичный ответ.

— Скажите ему, чтобы он зашел ко мне.

Гертруда ушла, возможно, задаваясь вопросом, почему это она недостаточно хороша для того, чтобы ее саму послали за кэбом.

— Он умный человек, этот Карл, — сказал Кошут после того, как девочка вышла из комнаты. — Он бегло говорит по-английски, вы также можете говорить с ним по-французски; вы вполне можете доверять ему, потому что он разделяет наши убеждения.

Вошел Карл.

Его внешность не противоречила тому, как экс-правитель охарактеризовал его.

— Вы разбираетесь в лошадях? — был первый вопрос, заданный ему по-французски.

— Я служил десять лет на конюшне графа Телеки. Его превосходительство знает это.

— Да, капитан. Этот молодой человек был конюхом у нашего друга Телеки, а вы знаете любовь графа к лошадям.

Кошут говорил о выдающемся венгерском дворянине, который в то же время, что и он, жил изгнанником в Лондоне.

— Достаточно! — сказал Майнард, очевидно, удовлетворенный тем, что Стайнер был человеком их круга. — А сейчас, мсье Карл, я просто хочу, чтобы вы вызвали мне кэб.

— Какого типа, Ваша светлость? — спросил бывший конюх, по традиции отдав честь. — Двуколка или экипаж со всеми четырьмя колесами?

— Двуколка, — ответил Майнард, довольный точностью и осведомленностью этого человека.

— Очень хорошо.

— Послушайте меня, месье Карл. Я хочу, чтобы вы выбрали такой кэб с лошадью, которая может его везти. Вы понимаете меня?

— Вполне.

— Когда вы приведете его к воротам, зайдите сюда, в дом, и не ждите, пока я сяду в кэб.

Снова прикоснувшись к своей кепке, Карл ушел выполнять поручение.

— Теперь, мой губернатор, — сказал Майнард, — я хотел бы попросить, чтобы вы отыскали хлыст и четверть ярда крепа, о которых я говорил.

Кошут проявил беспокойство.

— Я надеюсь, капитан, вы не собираетесь никого…

— Извините меня, ваше превосходительство, — сказал Майнард, прерывая собеседника. — Я не собираюсь делать ничего такого, что может скомпрометировать вас. У меня есть свои собственные чувства, которые требуют удовлетворения, — мой долг чести, я бы сказал, более того, это долг чести моей страны.

Патриотическая речь друга тронула сердце венгерского патриота. Он больше не делал попыток остудить пыл рассерженного друга; и, торопливо выйдя из комнаты, он вскоре вернулся с крепом и хлыстом — последний был настоящим охотничьим хлыстом для собак, с ручкой в виде оленьего рога.

Хруст гравия от колес сигнализировал о том, что кэб прибыл и остановился перед воротами.

— Доброй ночи, мой губернатор! — сказал Майнард, принимая вещи из рук Кошута. — Если «Таймс» сообщат завтра о джентльмене, которого отстегали хлыстом, не говорите, что это сделал я.

И, произнеся эти слова, Майнард попрощался с бывшим правителем Венгрии.

В Лондоне темные ночи скорее правило, чем исключение. Особенно в ноябре, когда туман поднимается от грязной Темзы, распространяя свой покров по столице.

Именно в такую ночь можно было наблюдать на Южном берегу кэб, который проехал по Парк Роад, после чего неожиданно свернул в парк через Ганноверские ворота.

Туман был настолько плотным, что кэб мог быть замечен лишь тем, кто оказался неподалеку, и уж совсем рядом должен был бы находиться наблюдатель, чтобы распознать в нем кэб-двуколку.

Светящееся круглое окно, расположенное в верхней передней части кэба, позволяло разглядеть, что он вез единственного пассажира, джентльмена.