Но дегустации почти прекратились. На стекле любимого мной «Винума» висела табличка — «учет». В других бутиках полки были пусты или завешаны рогожами.

Телефон у меня звонил редко, но иногда были специфические звонки. От бывших консультантов винных бутиков, от слушателей школ сомелье — а они ведь учились там за свои деньги, которые теперь пропали, и смешно даже говорить было о компенсации. Они начинали с вопросов о том, куда я теперь пойду, когда «Винописателя» уже нет, сочувствовали, а потом как бы между прочим подсказывали: ну ты поимей меня в виду, если что, опыт и все прочее, знаешь сам.

Прекратили работу «Бахус», «Аландия», «Декант» и другие импортеры, а это десятки уникальных специалистов, они еще не были уволены, просто перестали получать зарплату.

А потом пришла невероятная новость: «Виноманьяк» сгинул совсем, без всяких временных прекращений работы. Его просто не будет. А уж кому бы можно было потерпеть… Родительская компания — знаменитый лондонский Wine, не бедный журнал, мог бы проявить понимание. Потрясающие материалы шли оттуда — от людей уровня Монти Уотерса, получаешь три таких материала в месяц, и журнал — как на трех китах. Изумительная полиграфия и девочки, эти великие девочки, чьи таланты беспокоили даже меня, целых четыре. Все выкинуты на улицу.

Была одна хорошая новость: выжила Галя Лихачева. Лягу… нет, в данном случае — французы, ее друзья, повели себя не так, как англичане. Они взяли Галю на преподавательскую ставку в свою школу вина при посольстве, и она зачем-то читала там лекции в ожидании лучших дней.

И еще Седов со своим «Сомелье. ру» держался, просто страниц у журнала стало меньше, да и найти его теперь было сложнее, он ведь раздавался бесплатно по большей части по тем же бутикам, которых сейчас стало совсем мало.

Как это происходило: ведь уже в сентябре все знали про какие-то загадочные акцизные марки, мудрое российское изобретение, которое можно наклеивать на бутылки только на двадцати таможенных складах. Но поскольку даже в декабре таможня никаких марок не видела, все вздохнули свободнее: очередной бред и вымогательство, лоббисты все сделают. Мало ли что закон приняли — отменят в последний момент.

Не отменили.

Теперь был уже март, и никаких новых марок ни у кого не было. Не было, следовательно, и вина. Оно — если не растаможилось до первого января, с дикими скандалами и взятками — лежало на складах, и таможенники не знали, что с ним делать. А склад стоит хозяину груза денег. Каждый день.

Вино может храниться при температуре плюс двенадцать градусов, не иначе. Какая температура на таможне, никто даже думать не хотел. Было о чем думать и без того, потому что если нет вина, то компании следовало закрываться или уговаривать людей работать бесплатно. Они чаще всего соглашались и работали. Но ведь была и аренда помещений…

Марки-наклейки с их штрих-кодами придумывались не просто так, а чтобы эти коды считывала загадочная ЕГАИС, система, куда следовало вносить данные о каждой бутылке, продаваемой в стране. Система не работала, ее отлаживали, как далее показала жизнь, до конца лета. Потом, очень потом виновными в ситуации были признаны Федеральная налоговая служба, Минфин, Минсельхоз, МЭРТ и ФСБ с ФТС. Кому-то вынесли выговоры. Никому не возместили убытки — и как их возместить, речь шла о сотнях миллионов долларов. Так или иначе, все это было потом, окончательно выжившие компании определились тоже потом, новое вино на полках стало появляться совсем потом, а в тот момент, в марте две тысячи шестого…

Это теперь была другая, чужая мне страна.

Все, что я и замечательные ребята вокруг меня делали, строили, создавали несколько лет — прекрасный мир новой жизни, — разваливалось на глазах.

И всем было все равно, и главный санитар не ужаснулся возвращению похмельной водочной России. Наоборот, он сдержал слово. С конца марта ни одной бутылки из Грузии и Молдавии в стране уже не было, с наклейками или без. Включая потрясающие ркацители и саперави, как и мцване, за первым розливом которых я наблюдал, затаив дыхание: а вдруг — великое вино? Хоть одно?

И все это не имело, как я теперь понимал, никакого, совсем никакого отношения к планам тех незамысловатых ребят, которые скупали винные хозяйства в Европе и зачем-то журналы в России — и, видимо, не только здесь.

Наоборот, одни незамысловатые ребята сорвали планы других. И это, конечно, было очень мило.

Мертвое же поколение, о котором говорили не знакомые друг с другом Шалва и Алина: а оно здесь при чем? Какая тут связь?

Итак, в подвале было грустно, но… Знакомая секретарша Люся была на месте. И как же она была рада меня видеть — и не голодного, и не убитого горем, а нормального, да еще в отличном пальто и черной шляпе!

— Ждет, ждет, — счастливым голосом сообщила она мне. И потом, затаив дыхание, задала мне вопрос всех напуганных и почти уничтоженных:

— Вы держитесь?

Я держался.

Держался и Антон Корецкий, лучший в стране специалист по винам Италии. Он даже отрастил короткую ленинскую бородку, стал выглядеть старше и умнее.

— Мы никого не уволили, — поразил он меня. — Мы даже взяли новых людей на работу.

Новости были потрясающие.

«Плейн» оказался чуть не единственной в стране компанией, которая завезла в декабре здоровенные партии вина. Если честно, то почти случайно. «Плейн» все растаможил. И стал монополистом. У его дверей стояли люди — рестораторы, коллекционеры вина — умоляли дать любую партию за любую цену. Образовывались очереди закупщиков. И единственное, что склоняло всех «плейновцев» к скромности, — полное отсутствие мыслей насчет того, сколько же еще надо держаться.